Летников поднял всех чуть свет. Он уже успел разузнать, что дальше никого не пускают, потому как где-то опять прорвались «дикие». Берлин взят второго мая, а сегодня уже шестое. Ходят разговоры, будто чехи подняли в Праге восстание и обратились за помощью к американцам, которые стоят неподалеку, но американцы даже не чешутся, и теперь у чехов одна надежда — на помощь русских, иначе немцы взорвут Прагу.
Абикен подтянул повыше черные маскировочные шторы, но, подумав, сорвал их совсем, распахнул створки.
Вставало солнце. Оно огнем зажигало стекла в окнах. В саду, невидимые в листве, щебетали птицы. Несмотря на ранний час, улица была полна говора, солдатской суеты. От земли и от пронизанной солнцем зелени веяло миром. Не верилось, что в такое утро где-то еще гремят бои и погибают люди...
Весь день они торчали на западной окраине города, надеясь обмануть свою же охрану. Но стрелки все видели и никого дальше не пускали.
— Там бой идет. Нельзя туда.
— Там наш батальон воюет!
— Там же Берлин!
— Берлин, Берлин... Заладили, — ворчали стрелки. — Его уже четыре дня как взяли, этот Берлин. Кончился исторический момент. Все!
— Ребята, оставьте их в покое. Нельзя, значит, нельзя, — сказал Быстревич. Заложив руки за спину, он ходил взад-вперед по небольшому отрезку дороги, останавливался, всматривался в даль.
День тянулся томительно долго. На закате все вдруг явственно услышали рокот моторов.
— Танки!
— Из Берлина!
Все, кто был в городе, собрались на окраине. Запрудили шоссе, крыши ближних домов. И когда в облаке пыли показалась грохочущая танковая колонна, восторженное «ура» заполнило все пространство до самого неба. Солдаты бежали навстречу «тридцатьчетверкам» и орали, как в атаке. Неистовый людской поток подхватил Наташу, завертел, понес вперед.
Колонна остановилась. Усталые, заросшие, но с сияющими глазами, с улыбками на лицах показались из люков танкисты, и мгновенно полетели вверх пилотки, шапки, фуражки, шлемы, грохнуло еще более громкое «ура». Пехотинцы тискали в своих объятиях танкистов, те — артиллеристов, все обнимались, целовались.
Наташа еще издали увидела знакомые надписи: «Вперед, на Берлин!», «За Родину!», увидела цифру «100» в белом кружочке на башне первого танка и поняла, что это ее родной батальон. Она металась среди людей, пытаясь протиснуться к танкам, но никого из танкистов не узнавала. Думала с тоской: «Новички... Почти все новички...»
Наконец она увидела Елкина и Клюкина.
— Товарищ комбат! Товарищ замполит!
Они не сразу узнали ее в гражданском платье.
— Наташа?
Протискались навстречу друг другу. Обнялись.
— Жива?
— Жива, товарищ комбат. Куда мы теперь?
— На Прагу, Наташа, — все тряся ее руку, ответил Елкин. — На помощь восставшим чехам.
Подошел санитар Белов.
— Ой, Евдоким Кондратьевич! — Наташа уткнулась лицом в его гимнастерку. — Живой!
— Натальюшка, дочурка!
Она проснулась среди ночи от грохота и пальбы.
В танке не было ни души. Выглянув в верхний люк, Наташа увидела небо в трассах цветных ракет. Рядом, на жалюзи, задрав голову, кто-то стрелял из автомата. Поодаль громыхнула зенитка. Крики, беготня, надрывные сигналы неизвестно куда прущих автомашин, ржание испуганных лошадей, скрежет металла, стрельба... «Самолеты. Немецкие, — решила Наташа. — Но ведь это же наши стреляют из ракетниц. Что это они, сами указывают расположение своих войск?..»
От огненно-цветных букетов, медленно гаснущих в небе, стало светло как днем. Спросонья Наташе трудно было разобраться, что же происходит.
Окончательно встряхнувшись, она спрыгнула с танка и оказалась рядом с солдатом, который тоже строчил в небо.
— Ты что? — рванула она его. Солдат оказался Митей Никифоровым. Обычно молчаливый, застенчивый, он вдруг стиснул Наташу в своих объятиях:
— У-р-р-а-а-а-а! По-бе-д-а-а-а!
Только теперь в нестройном хоре голосов Наташа различила это многократно повторяемое слово. Сердце ее зашлось от волнения и радости, в глазах защипало от нахлынувших слез.
— Победа, да? Победа? Неужели конец войне?
В ответ ее обнимали, целовали, даже качали. Санитар Белов Евдоким Кондратьевич нелепо улыбался и шершавым кулаком растирал по лицу слезы. Никифоров выпустил все свои диски и теперь, закинув автомат за спину, как пьяный, хватал по очереди всех, кто стоял поблизости, и звучно чмокал в глаза, в нос, в щеки. Иван Иванович стрелял вверх из пистолета, с ожесточенной радостью приговаривая:
— А, едрит твою кочерыжку, дожил ведь старик до победного часу, дожил, дожил!
Комбат без конца надевал и снимал фуражку, подходил ко всем, повторял одно и то же:
— Сыны мои, милые вы мои... храбрые, отважные ребятушки. Победа! Наша победа! Дожили!
Казалось, все посходили с ума. Один Летников стоял в этом водовороте радости и ликования растерянный и, протягивая ко всем руки, спрашивал:
— Так что же это такое? Выходит, не увижу я логова врага? А, братцы? Да как же это, дорогие мои? Я же с Урала...
Откуда-то с автоматом в руках вынырнул Садовский, простонал:
— Ну, что вы скажете на такое несчастье! Кончились диски. Люди, дайте диски! Хоть один! Дайте же кто-нибудь один диск!
