Нерон точно был частью ее сердца. В этом она была уверена непоколебимо. Сидя на нем, она всегда чувствовала себя такой храброй, как никогда в жизни. Ей было страшно признаваться в этом себе самой, но она знала, что если потеряет его во второй раз, то не переживет этого, точно не переживет.
– Нерон не умрет. Мы не позволим, – сказала Изабель и потрепала Мартина по шее. – Отдыхай пока, старина. Выйдем, как только стемнеет.
– Насколько горячим должно быть пламя, чтобы расплавить золото? – спросила Изабель.
– Очень горячим, – ответил Гуго.
– Одна тысяча девятьсот сорок восемь градусов по Фаренгейту, – сказала Тави. – Или одна тысяча шестьдесят четыре по Цельсию.
– Что, так с языка и сорвалось, да? – съехидничал Гуго.
– А что, по-твоему, должно срываться у меня с языка? Слова какой-нибудь глупой песенки про любовь? Или рецепт фрикаделек?
– Вот именно, – ответил Гуго. – Знать и то и другое тебе бы не помешало.
Тави закатила глаза.
Все трое шагали в темноте по пустынной дороге, которая вела от фермы Ле Бене к Мезон-Дулёр. Изабель решила обыскать развалины своего сгоревшего дома: вдруг да найдется что-нибудь ценное. Но двигать одной тяжелые балки и камни ей было не под силу, и она попросила Тави и Гуго о помощи. Тави согласилась, потому что знала, как много значит для сестры ее жеребец. Гуго – потому, что Изабель пообещала: если на развалинах найдется не одна драгоценная вещь, а больше, она подыщет себе и своей семье другое жилье.
Когда-то у Изабель были свои украшения. И у Тави тоже. А у Маман их было много. Когда Мезон-Дулёр сгорел, они как-то сразу решили, что все погибло в огне, и даже не попробовали ничего отыскать. Теперь Изабель надеялась, что ей повезет найти ожерелье, или золотую монету, или хотя бы серебряную ложку – что угодно, лишь бы это можно было обменять на жизнь Нерона.
Мартин шагал за ними в поводу. На нем никто не ехал. Этой ночью коню предстояла тяжелая работа, и лучше было поберечь его силы. На плече у Гуго болтался большой моток веревки. А еще они с Тави несли по фонарю.
– Вы никогда не думали о том, чтобы заквасить вашу капусту? – спросила Тави. – Тогда вы могли бы и зимой продавать ее на рынке.
– А ты никогда не думала о том, что лучшее – враг хорошего?
– Нет. Никогда. Так никаких открытий не сделаешь.
Гуго даже хрюкнул от смеха:
– Каких еще открытий? Ты про потную псину, что ли?
Тави ответила ему быстрым взглядом.
– А что, кстати, с ней случилось? – спросила она.
– Лежит себе в повозке, в ящике под задним сиденьем. Я пока не нашел места, куда бы ее выбросить. Так, чтобы никто не пострадал. Надеюсь, в один прекрасный день мне подвернется поток раскаленной лавы. Или логово дракона. Или врата ада.
Тави посмотрела на его лицо, повернутое к ней в профиль:
– А ты бываешь забавным, Гуго. Кто бы мог подумать?
Гуго немного помолчал, потом сказал:
– Одетта. Она так думает.
– Одетта из деревни? – уточнила Тави.
Гуго кивнул.
– А она откуда знает? – спросила Изабель. И вспомнила, как видела их с Одеттой возле рынка: он переводил девушку через улицу.
– Оттуда, что мы с ней друг друга любим. И хотим пожениться.
Тави и Изабель споткнулись на полушаге. Мартин остановился. Только Гуго продолжал идти, сжав кулаки.
– А твоя мать знает? – спросила Тави, догоняя его. Изабель с Мартином трусили за ними.
– Про мое чувство юмора? – спросил Гуго.
– Нет, Гуго, – сказала Тави. – Про тебя и Одетту.
– Да. Я ей сказал. Год назад.
– Так почему же ты до сих пор не женился? – спросила Изабель, поравнявшись с ними.
– Мать не позволит, – уныло ответил Гуго.
Изабель с Тави переглянулись, не веря своим ушам. Не было случая, чтобы Гуго говорил с ними так много, да еще с таким чувством.
– Гуго…
– Вот только не надо переводить все в насмешку, Тави. Не смей, – предостерег он.
Тави даже отшатнулась:
– Я… я и не думала.
– Одетта чуть ли не одна управляет постоялым двором своего отца. Наизусть помнит все заказы. А какой она готовит луковый суп – объедение! А яблочный пирог… да я бы с самим чертом сразился за кусочек ее пирога. Но моя мать твердит, что от слепой девушки на ферме толку не будет. Работать она не может, а значит, лишний рот, еще одна обуза. Она видит в Одетте только то, чего у нее нет, и совсем не видит того, что есть.
Тави с нежностью положила ладонь ему на спину.
– Этот мир и люди в нем – такие, как Тетушка или моя мать, – они делят нас по сортам. Раскладывают по ящикам. Вот ты будешь яйцом. Ты – картошкой. Ну а ты – капустой. Они говорят нам, кто мы есть сейчас. Что нам таким делать. И какими становиться.
– Потому что они боятся. Боятся того, какими мы можем стать, – сказала Тави.
– А мы позволяем им командовать нами! – сердито выпалил Гуго. – Почему?
Тави ответила ему печальной улыбкой.
– Потому что мы тоже себя боимся, – сказала она.
Четверых путников накрыло молчание, такое же глубокое и мрачное, как ночь вокруг них.
Первым его нарушил Гуго.
– Что же мне делать? Может, посоветуете? – спросил он. – Она для меня – все.
– Поверить не могу, что ты нас об этом спрашиваешь, – сказала Изабель. – Я думала, ты нас терпеть не можешь.
