Возясь с остатком картофелины на тарелке, Беа неопределенно хмыкает. При обычных обстоятельствах она была бы готова на все, лишь бы не возвращаться домой – без крайней необходимости. Сейчас ей хочется одного – свернуться калачиком на кровати, на которой она спала в детстве, и заплакать, прижавшись к пушистым лапкам Котика. Нет, неправда. На самом деле ей хочется прижаться к Вэли, положив лицо на его толстый мохнатый живот.
Погружаясь в философские глубины, Беа часто думала, что самая жестокая психологическая мука – это не знать саму себя, считать себя такой-то и такой-то и вдруг выяснить, что на самом деле ты совсем иная. Это именно то, что случилось с ней. Она сейчас как зомбированный агент ЦРУ, который в один прекрасный день узнает, что совершил массовое убийство, потому что правительство запрограммировало его подсознание, чтобы сделать его машиной для убийств. Вот только Беа никто не зомбировал – проснувшись как-то утром, она вдруг узнала, что являет собой зло, хотя до этого она считала себя просто немножко стервозной. Как же глубоко она сожалеет о том, что была так жестока с Вэлом, что давала волю своему злому языку. О том, что сотворила такое с его сердцем.
– Ну, так как?
Беа поднимает глаза.
– Прости, что?
Ее
– Я сказала, что тебе стоило бы приехать и побыть со мной в следующие выходные.
Беа молчит, колеблясь. Она не хочет торчать в тесной квартирке своей
– Мы отпразднуем твой день рождения. – Клео улыбается. – Я отведу тебя в «Ритц» на послеобеденный чай, как мы делали, когда ты была маленькой.
– Полно, – говорит мать.
Беа знает, что
– Хорошо, – отвечает она. – Почему бы и нет?
– Я написала для тебя историю, – говорит Лиана.
– В самом деле? – отвечаю я, стараясь не выдать своего восторга.
Мы звоним друг другу по нескольку раз на дню, но я еще не рассказывала ей про Лео. Наверное, он для меня как конфета, которую я смакую и которой не готова делиться с кем-то другим. Я никогда не любила делиться такими вещами.
– Хочешь послушать?
– Само собой.
– Я нарисовала и картинки. В этом романе-комиксе ты станешь звездой.
– Правда? Это просто потрясающе, Ана. Спасибо. – Дарил ли мне кто-то такие щедрые подарки? Нет, не дарил. Тедди подарил мне немало своих эскизов, но они никогда не составляли историю от начала и до конца.
– Я покажу тебе весь комикс, когда приеду, – говорит Лиана. – Но текст прочитаю уже сейчас.
– Класс. – Откидываюсь на спинку дивана и закрываю глаза. – Я слушаю. Сказка, рассказываемая на ночь. Может быть, она поможет мне заснуть.
Лиана смеется.
– Это будет не очень-то хорошая история, если она вгонит тебя в сон.
– Наверняка она будет хорошей, так что обещаю, ты не услышишь мой храп.
– Рада это слышать. Ну, хорошо: «Жила-была девочка, добрая и красивая. У нее были большие голубые глаза, длинные золотистые волосы и такая чудесная улыбка, что все, кого она встречала, радовались, глядя на нее. Эта девочка ухаживала за птенцами, выпавшими из гнезд, спасала дождевых червей, которые выползали на дорожки, и делала так, что вянущие цветы оживали…»
Когда Лиана доходит до конца истории и замолкает, я обнаруживаю, что не могу говорить. Мне надо что-то сказать, поблагодарить ее еще раз, но я так потрясена тем, что сестра так хорошо знает мою жизнь и мою натуру, что не могу подобрать слов.
В эту ночь Скарлет снятся пожар и потоп. Потоп начался месяц назад с маленькой течи и медленно, постепенно расползся. Этот потоп разрушает ее дом. Пожар же случился десять лет назад. Пожар, который разожгли ярость и страх. Эти чувства все росли, пока с кончиков ее пальцев не посыпались искры. Вот одна искра падает на ковер, на котором стоит восьмилетняя Скарлет. Она смотрит, как искра прожигает в шерстяном ковре крошечную дырочку, затем гаснет.
Другая искра падает на диванную подушку – она прожигает хлопок, разгорается все ярче, внезапно превращаясь в пламя, и пожирает и подушку, и диван, и шторы, и лижет стены до самого потолка.
Скарлет просыпается с криком и искрами на кончиках пальцев. Это она стала причиной того пожара, пожара, в котором сгорел ее дом и погибла ее мать. Это была она. Как она могла этого не знать? Как могла забыть? Ее крики затихают, бешеное биение сердца замедляется, искры пропадают, и она понимает. Ее разум не начал действовать против нее самой, как у ее бабушки, это была самозащита. И ее радует вот что – хотя сама она вспомнила, что произошло тогда, десять лет назад, ее бабушка, если она когда-либо вообще знала правду о причине того пожара, теперь уже все позабыла.
