Пока мужчины выстраивались, один из них сделал выпад вперед, пытаясь схватить правую руку Айрис, которую она держала поднятой, направив пистолет вверх. Следивший за ней Трэй выставил ногу, мужчина споткнулся, а затем упал на бок. От боли он катался по полу, подтянув ногу к груди. Трэй ударил его по лицу, затем поднял его за шею, как пса.
– Герой, блядь, да? Вставай в чертову очередь.
Из-за шума выстрела в коридоре появилась помощница режиссера.
– Черт возьми, что здесь происходит? – услышала Айрис ее шепот.
По раздавшимся далее звукам она поняла, что Санни и Роло схватили ее, заклеили ей рот скотчем и связали в одной из пустых гримерных. Ярче всего Айрис запомнила тупые, отдающие эхом удары руками и ногами о стены, которые эта женщина наносила, пытаясь вырваться из рук мужчин.
Айрис наблюдала, как Трэй по двое провожал актеров-мужчин в соседнюю комнату. Санни и Кит уже усадили женщин на пол: те скрестили ноги и заложили руки за голову. Мужчинам было приказано сделать то же самое. Роло дежурил в проходе. Кит охранял дверь. Трэй и Санни угрожающе нависли над пленниками. Оператор снимал их лица. Айрис, размахивая пистолетом с непринужденностью новичка, еще не осознавшего несравнимую силу оружия, объясняла актерам, что они должны делать дальше.
– Ждите звонка. Выходите на сцену. Играйте свои роли как обычно. Вы все слышали? Играйте свои роли так, как будто ничего не изменилось.
Эти актеры были крестьянами. Примерно в середине пьесы, в части, которую Стриндберг называет балетом, крестьяне выходят из сарая, где они празднуют летнее солнцестояние, и входят в дом фрёкен Юлии. Они занимают пустую сцену, пьют, танцуют и поют, затем уходят, перед тем как возвращается фрёкен Юлия.
– Сегодня вечером на сцену выйдут особые гости, – сказала Айрис крестьянам. – Некоторые из них будут детьми. Не пугайтесь и не делайте резких движений. Не выходите из образа. Не стесняйтесь общаться с ними, они безобидны, но если вы будете с кем-то из них плохо обращаться или вмешаетесь в наше представление, то получите пулю в колено. Я думать не буду, слышите?
Эта постановка «Фрёкен Юлии» развивалась в современных декорациях, поэтому вместо нарядов XIX века актеры были в одежде хиппи и богемы, словно участники музыкального фестиваля. Большое внимание было уделено деталям костюмов, которые должны были выглядеть как подлинные образцы. Но в результате, по крайней мере на взгляд Айрис, подлинность превратилась в ложь. В нарядах актеров не было ничего вопиюще неуместного; просто подлинность стала фальшивой, потому что она начала размышлять о себе и постулировать себя как таковую.
– Все это записывается, – сказала Айрис. – В зале будут еще камеры. Они нужны для наших целей, для создания нашего искусства. Вы можете их просто игнорировать. Не играйте на них. Будьте самими собой, в своих ролях. И не задерживайте свой выход. Уходите по сигналу, как всегда. Понятно? Играйте по правилам, и никто не пострадает.
Крестьяне не подавали никаких признаков того, что они что-то поняли, но и не проявляли никакого желания бунтовать. Все просто стояли на своих местах, опустив глаза и ожидая, когда из динамика раздастся сигнал. В гримерной было так тихо, что Айрис могла слышать, как дышат люди. Сама она чувствовала невозмутимое спокойствие; она будто каким-то образом принудительно подавила свои эмоции, добившись состояния, вероятно, необходимого людям, занимающим важные посты, но до сих пор ей чуждого. Увидев, что все крестьяне втиснуты в это тесное пространство, она поняла, как это много – четырнадцать человек. Дорис была права: добиться сотрудничества от такого числа людей без пистолета было бы невозможно. Пистолет ощущался в ее руке уже вполне привычно. Он приклеился к ней, а она к нему. Она чувствовала желание выстрелить еще раз там же, где чувствовала сексуальное возбуждение – на внутренней стороне бедер, вокруг промежности и ягодиц, в груди, затылке и коже головы.
Через некоторое время ее внимание привлек скребущий звук за дверью. Повернувшись, она увидела, что Роло водит подошвами ботинок по полу, как будто хочет раздавить насекомое; рядом с ним Санни облизывал губы и сглатывал, по-видимому, одолеваемый внезапным сушняком. Переведя взгляд обратно, она заметила, что один глаз Трэя подрагивает, а пальцы подергиваются. Начинал действовать ЛСД.
Айрис посмотрела в глаза Киту. Черный грим изменил его облик сильнее, чем внешность людей всей ее группы. Он поменял естественное выражение его лица. Только глаза избежали метаморфозы: налитые кровью, пылающие, они выражали глубокий страх по поводу того, что произойдет дальше.
В трубке раздался треск, и послышался неровный голос:
– Элеонор, это Джерри. Вы в гримерных? Если да, не могли бы вы вернуться на сцену?
А через минуту:
– Балет, места. Балет, места. Три минуты. Три минуты. Извините, что так быстро. Элеонора, кажется, исчезла.