Ее чувство потерянности не было простым, и оно не противоречило чувству дома. Она выросла в гостинице бабушки и дедушки в Блумсбери, в бывшей комнате прислуги. В то время ее родители были актерами и не могли позволить себе собственную квартиру; пока они называли себя коммунистами, дед и бабка не давали им на нее денег. В своих ложных воспоминаниях Ева свободно бродила по отелю, заходила то в одну, то в другую комнату и прикасалась к разным человеческим историям, но на самом деле она была заточена в тесной квартирке и подчинялась сотне правил о том, куда ей можно заходить, что можно трогать и что – спрашивать у персонала. И хотя она послушно следовала этим правилам, она так и не смогла окончательно понять, что принадлежит ей по праву, а что –
После гостиницы была череда квартир по всему Лондону, а затем, когда ее родители вступили в странствующую театральную труппу, череда пансионов и (на какое-то время) фургонов; как и прежде – сотня правил, призванных уберечь ее, дочь изгнанных из общества родителей, от пропажи.
Она была убеждена, что в это время возникли все ее проблемы. Ее нездоровое желание принадлежать самой себе. Ее страх оказаться не в том месте или не попасть в нужное. Ее нездоровое увлечение всем новым. Ее вера в то, что настоящее можно терпеть только ради будущего. Ей часто снился кошмар, в котором она рисковала потерять свою роль в плане, и поэтому составляла их бесконечно, – именно этим она и занималась, когда не спала.
Только в интернате, на котором настояли и который оплачивали ее бабушка и дедушка, она впервые почувствовала себя в потоке, против которого плыть не хотелось. Там, на побережье Сассекса, в викторианском особняке, в поместье, которое они называли Маунтфилд, все соответствовало природе и Божьему промыслу и вело к хорошему финалу: популярности, успеху, связям.
Общежитие для девочек стало первым местом, где она почувствовала себя по-настоящему потерянной, то есть по-настоящему дома. Там родители не имели над ней никакой власти. Она была вне контроля мальчиков и мужчин. Здесь было много правил, но учителя, следившие за их соблюдением – следившие постоянно, в том числе через глазок, – делали это, понимая, что их собственное поведение, как единственных взрослых в этом маленьком царстве, также оценивается ученицами и может стать достоянием большого мира, поэтому они с удивительной щедростью давали девочкам свободу в том, что касалось формирования и принятия их собственных личностей.
Девочки из Маунтфилда, которых напомнили ей девушки, работавшие в комнате коммуникации в Сорбонне, больше привыкли к домашнему уюту, чем она. Они считали, что кровати, ванные и классные комнаты ужасны, а она находила их вполне приятными. Они ели дома регулярно и не привыкли к голоду, как она, чья мать никогда не наедалась досыта, всегда была недокормленной и поэтому не так остро страдала от плохого питания. С одной стороны, общаться с девочками ей было неприятно, потому что они происходили из среднего класса и принимать их она не хотела. Но, с другой стороны, многое из того, что она в них находила, ее восхищало. Они были сдержанными, но в то же время грубыми (зачастую одновременно). Они были вежливы и учтивы в манерах, но при этом пронизаны агрессивной наглостью. Они были пуританками, но со своим пониманием секса и стиля. Ее план состоял в том, чтобы игнорировать их презрение к иностранцам и рабочему классу, их невротический страх перед бедностью, и работать над тем, чтобы приблизить их к тому типу среднего класса, стать которым решила она сама, – игроком ревущего, пьющего, обложившегося книгами и обсуждающего журналы дивизиона; человеком, который знает настоящий смысл жизни.
Так она стала популярной. Если какая-то девушка показывала, что ей интересно с ней подружиться, Ева задирала нос ровно настолько, чтобы поставить себя выше нее. Затем, когда девочка добивалась ее одобрения, она включала обаяние – то, что учителя называли
Жизнь в Маунтфилде была иерархичной в том смысле, что все, что в нем происходило, было правильным; поэтому ей надо было быть уверенной, что она определяет, что именно произойдет, пусть даже из-за этого иногда ей приходилось быть жестокой. У нее была пара стервозных соперниц, но в целом ее отношениям, как только они установились в правильном русле, были свойственны дружба и сотрудничество, порой интерес, всегда – ласка, но никогда – секс. Она и девочки помогали друг другу как в хорошем, так и в плохом и вместе добились огромных результатов. Без их благосклонности она не стала бы ни старостой общежития, ни старостой школы, ни одной из первых пятнадцати. Она обожала их, это были ее люди, и она с ужасом думала о том, что ей придется с ними расстаться.