– Я хотел сказать: «театра твоих родителей». Но раз уж ты об этом заговорила, то и брака тоже. Игры, в которые мы играем, могут развалиться очень быстро и очень легко.
«Отвали, Макс, – хотела сказать она. – Отвали и оставь меня здесь, где я счастлива. Скажи „Уэрхаузу“, чтобы они шли своей дорогой. Скажи, что без меня им будет лучше».
Вместо этого она сняла куртку с крючка, печально оглядела офис, поблагодарила женщин за то, что они ее приняли, и вслед за Максом вышла за дверь.
Марш должен был пройти от площади Сорбонны до завода «Рено» в Булонь-Бийанкуре. То, что началось как забастовка на «Рено», переросло в полномасштабную оккупацию. В Латинском квартале активно обсуждался вопрос о том, как лучше всего поддержать рабочих «Рено»; было разработано множество предложений, но никакие согласованные действия не предпринимались. Наконец, в ответ на слух о том, что флики планируют вечером выгнать с завода оккупировавших его людей, Комитет по связям между студентами и рабочими обратился с призывом к международной бригаде, которая должна была отправиться на помощь забастовщикам и, если потребуется, сражаться вместе с ними.
– Не знаю, – сказала Ева, когда они пришли на место встречи. – Наше место на заводах? Мы себя не обманываем?
– Что ты имеешь в виду? – спросил Макс. – Ты разве не маоистка?
– Да, но…
– Разве люди вроде тебя не должны идти на фабрики, по мнению самого Мао?
– Вряд ли это то же самое.
– Почему?
– Потому что это Европа, так? Когда богатых в Китае отправляют на фабрики, они остаются на фабриках! У них отбирают их богатство, и они становятся такими же рабочими, как и все остальные. Изменения в Китае не поверхностные, как здесь. Они системные. Тотальные.
Макс шел, обнимая Сайрила за плечо. Теперь другой рукой он обнял Еву, образовав линию, которая с трудом продвигалась по оживленному пути.
– Вполне возможно, Ева, но то, что происходит на заводе «Рено», имеет большое значение. Для нашей жизни здесь, в Европе. Было бы преступлением не установить контакт.
– Верно. Я просто не уверена, что это что-то изменит.
– На самом деле ты же так не думаешь?
– Может быть, думаю.
Альваро и трое оставшихся членов «Уэрхауза» ждали у закрытого киоска возле Люксембургского вокзала. Были одни мужчины. Никто из женщин не остался, и Ева их не винила. Эта революция, как и все революции до нее, была мужской игрой. Принадлежать к ней – значило быть женщиной мужчины.
Заметив, что к ним приближается Ева, члены группы переглянулись, пробормотали друг другу предостережения и отвернулись.
– Привет, – сказала она.
Альваро обернулся, и его лицо, говорившее за всех, вспыхнуло от ярости.
– Я знаю, – произнес Макс, вступая в разговор, – что вам нужно кое-что уладить. Я поговорил об этом с Евой, и она обещала объясниться и искупить свои грехи. Но могу я предложить повременить с этим до окончания марша или по крайней мере до того, как мы тронемся в путь? Мы уже опаздываем, завод «Рено» находится на окраине, я понятия не имею, как туда добраться и по какому маршруту они пойдут. Я не хочу их пропустить или заблудиться.
Изображая безразличие – фыркая и пожимая плечами, группа отправилась в путь в темпе Макса. Альваро держался на шаг позади, Ева – на два. Прибыв на площадь Сорбонны, она наконец нашла в себе смелость коснуться спины Альваро.
– Привет, – сказала она.
Он отшатнулся. Смахнул ее руку.
– Не надо.
– Прости.
– Оставь. Ты же знаешь, что все кончено.
Она поколебалась. Знает ли она? Может быть, знает.
– На этот раз навсегда, – сказал он.
– Ох, Альви, ты всегда так говоришь.
Отстранившись от нее, Альваро проталкивался среди собравшихся, следуя за белым платком, который Макс поднял над головой, прокладывая себе путь к центру. Ева неохотно последовала за Альваро.
Толпа, насчитывающая несколько тысяч человек, состояла в большинстве своем из мужчин, в основном – юных. Одна или две девушки, как талисманы, взгромоздились на плечи своих парней. Среди танцев и приветствий то и дело мелькало женское лицо. Изредка из моря красивых причесок выныривал взрослый мужчина. Но все остальные – мальчишки. Нежные мальчики, хорошие мальчики, плохие мальчики, своенравные мальчики, потрясенные мальчики, испуганные мальчики. Мальчики, которые хотели забыть о том, что они взрослые. Мальчики-маоисты, мальчики-троцкисты, мальчики-анархисты, мальчики-либертарианцы. Группы от двух до двадцати человек, качающиеся рука об руку. Перекрикивающиеся через площадь или открытые окна. Воодушевленные, но с озабоченными лицами. Гремят громкоговорители. Летают из рук в руки листовки. Развеваются транспаранты. Поднимаются и опускаются плакаты. А в центре всего этого мальчики, скандирующие:
– Профессора, вы старики!
И:
– Мы существуем! Мы здесь!