– Мы не пускаем в производство какое-то старье, – сказала она. – Какова ваша цель?
Заметно ошеломленные мужчины, не привыкшие оправдываться, передали текст по кругу. Каждый из них по очереди проверил, что это не некачественный ранний набросок, а действительно согласованный вариант. Затем они положили его на стол и еще раз разгладили перед Кати.
– Цель Комитета по связям между студентами и рабочими (заговоривший мужчина был достаточно красив, чтобы Ева обратила на него внимание) заключается в установлении контакта и связей с пролетариатом. Листовки, которые вы
Его слова не напугали Кати. Она взяла листок большим и указательным пальцами и потрясла им в воздухе, спокойно представляя процесс печати, ее стоимость, количество людей, которое для этого требуется, время, которое она займет. Неужели эти мужчины действительно думают, что на такое стоит тратить столько ресурсов революциии, и без того ограниченных? Услышав ее, Ева уверилась, что в конце концов Кати примет текст. Ее демонстративное сопротивление было направлено только на то, чтобы донести мысль: хорошо, конечно, проводить время в комитетах и на публичных дебатах, но настоящая работа делается здесь, за кулисами, в таких офисах, как этот, такими женщинами, как мы, которые трудятся день и ночь, и пора бы таким мужчинам, как вы – красивым, праздным мужчинам, – обратить на это внимание.
Мужчина оперся кончиками пальцев на стол Кати и начал вести с ней рациональный спор. Она отвечала в неменьшей степени рационально. Ева захотела вмешаться, но удержалась. – Ты права, – прошептала вместо этого она соседке. – Весьма забавные.
В шесть мужчины вернулись. Теперь их было больше, и они пришли проводить женщин на демонстрацию. Одна или две девушки накинули куртки и собрались идти, но большинство не сдвинулись с рабочих мест. Усердные, преданные своему делу, они отказались от возбуждения марша в пользу относительного спокойствия здесь, и это решение они приняли не из скромности, подумала Ева, а скорее в знак признания собственной важности.
– Вы идете?
Красивый мужчина улыбнулся ей.
Она покачала головой: нет. Она остается.
До полуночи она продолжала работать с шелковыми полотнищами, а потом внимание в комнате переключилось на репортаж о демонстрации, и ей поручили крутить ручку печатного станка. Температура в помещении резко выросла: в него хлынули люди с отчетами и депешами на печать и рулонами пленки на проявку. Шли жаркие споры о том, какую линию выбрать в предстоящих бюллетенях. Звонил телефон, трещал провод. Но даже когда звучали приказы, а люди метались от одного места к другому, настроение оставалось праздничным. Когда в пять утра все снова успокоилось, ее отправили поспать. Она вернулась вскоре после девяти; офис был пуст, за исключением пары женщин в задней комнате, работавших с радиостанциями. Она вызвалась подменить одну из них и провела остаток утра, расшифровывая французские передачи Пекинского Радио.
Этот ритм – напряженные ночи за рабочим столом и спокойное утро у радио – в последующие дни вошел у нее в привычку. Она быстро адаптировалась и научилась получать от него удовольствие. Люди, с которыми она вступала в контакт, автоматически превращались в друзей. В большинстве своем то были простые, рациональные, совсем не театральные люди, но она уважала их за то, что они хорошо делали свое дело. Они занимались своим делом без раздумий, а в отношениях друг с другом не допускали ни лести, ни недоброжелательности, такая эффективность возникает, когда у женщины есть свое дело и организует его она сама, и ничем не отличается от любви.
Через четыре дня – целая вечность, самый долгий срок, который она провела в разлуке с группой «Уэрхауз» с момента ее основания, – появился Макс. Даже во французской одежде и после многих лет жизни за границей он выглядел рыжим лондонцем. Пара модных очков не скрывала белых кругов вокруг глаз. Худоба конечностей подчеркивала жир, скопившийся на животе и выступавший, как огромная киста. Он вошел в сопровождении француза на два десятка лет младше его: густоволосого, небритого, весьма симпатичного, очевидно, мальчика Макса, потому что на нем был такой же тонкий шелковый шарф, как на Максе, и он носил его в том же стиле – свободно перекинув один конец через плечо.
Осмотрев комнату, поначалу Макс ее не увидел: ее скрывали сохнущие плакаты. Он подошел к столу и сцепился с Кати по вопросу о том, имеет ли он право спрашивать, кто она такая и каковы ее полномочия.
– Теперь педерасты, – прошептала соседка Евы. – Крутые мужики от нас отказались и шлют пидоров.
Женщина тихонько засмеялась. Она продолжала смеяться, когда раздалось: