– Никогда, – отозвался маоист.
Вокруг них стали раздаваться смешки. В ответ маоисты показывали средний палец и обзывались.
– Слушайте все! – сказала Ева.
Ей пришлось повысить голос, чтобы ее услышали.
– Все, пожалуйста! Могу я попросить вашего внимания? У меня есть идея.
Каждый в камере был живым доказательством интернациональности революционной энергии. Огонь передавался по всему миру, от разума к разуму, образовывая единый разум; от кулака к кулаку – образовывая единый кулак. Революция не распространилась бы сама по себе. Ей нужны были люди, которые смогут ее нести. Пламя Китая было зажжено в Париже, и теперь это пламя следовало использовать для того, чтобы разжечь костер радикализма в других местах. Они, все они, должны быть его носителями. Им нужно объединиться. Сотрудничать.
– Я Ева Турлоу из театрального коллектива «Уэрхауз» из Лондона. Все, о чем я прошу, это выслушать меня.
Ее отец жил в подвале террасного дома рядом с Каледониан-роуд. Чтобы добраться туда, им потребовалось полчаса, и за это время Кит, который весь день вел себя хорошо и не жаловался, стал говорить о спазмах в желудке и слабости в ногах.
– Не начинай, – сказала она ему.
Ее отец открыл дверь с обычным выражением легкого сожаления. Он был закутан в протертый на локтях серый кардиган. Выглядел он бледным, худым, под глазами у него были мешки; остатки его тонких волос торчали вверх, видимо, совсем недавно он лежал на подушке.
– Кто это? – спросил он, кивнув на Кита.
– Друг, – сказала она. – Кит, это мой отец.
– Как дела? – спросил Кит.
Отец вперился взглядом в него.
– Это один из Black power? [18] – спросил он у Айрис.
Потом повернулся к Киту:
– Вы один из этих…
– Нет, сэр.
Пока ее отец думал над этим «нет», было похоже, что солнце слепит ему глаза.
– Вас двое?
– Папа!
– Хорошо, хорошо.
Он повернулся и пошел обратно по темному коридору.
– Закройте за собой дверь.
Они последовали за ним по короткой лестнице на кухню. Телевизор, раньше находившийся в гостиной, теперь стоял на стойке у раковины.
– Это безопасно?
– Все в порядке.
Он выключил его и сел за стол перед кружкой холодного кофе. На столе были следы от чашек и валялись крупинки сахара. Картину завершал сложенный экземпляр «Католического рабочего» [19] на грязной сковороде.
– Сядь туда, Кит, – сказала она, указав на стул напротив отца.
В корзине для хлеба она нашла корки от нарезной буханки, которые положила поджариваться. В холодильнике лежал старый кабачок, его она нарезала и тоже кинула на сковороду, и яйца – их она взбила, чтобы сделать омлет. Заварила крепкий чай – насыпала в чайник пять ложек.
– Тебе нужна помощь? – спросил Кит.
– Сиди и расслабься.
Кит сидел, откинувшись на спинку стула, и старался не смотреть на отца Айрис, уставившись в окно.
– Ты в порядке, папа? – сказала она.
Ее отец сжимал и разжимал кулаки и смахивал с рукава воображаемые крошки.
– Папа?
– Что?
– Я спросила: ты в порядке?
– Прекрасно. У тебя есть все что нужно?
– Хватит того, что есть. Ты голоден? Хочешь немного?
Он рассеянно покачал головой.
Она расчистила стол и поставила еду, пригласив Кита.
Кит аккуратно поставил свою тарелку и чашку, поблагодарил и начал с удивительной сдержанностью есть, ободряюще улыбаясь.
Стол, за которым они сидели втроем, был крошечным. Если кто-то шевелил ногой, то натыкался на другого и приходилось убирать ногу.
– Итак, пап, что происходит?
Отец ответил не сразу. Он крутил кружку и смотрел на нее обращенным внутрь взглядом.
– Ты ходил на работу, папа? Ты им хоть звонил? Сказал им, что заболел, или еще что-нибудь? Хоть что-то?
Ее отец преподавал речь и драму ученикам начальной школы. Работу он выполнял неохотно и цинично, но, когда сталкивался с людьми из своего прошлого, на неизменный вопрос о том, нравится ли ему этим заниматься, делал вид, что увлечен. – Пап, ты меня слушаешь?
Поморгав, он наконец-то очнулся. Изучил ее одежду, как будто она только что сменила гардероб.
– Айрис, – сказал он, – ты в… Что это на тебе?
Она отложила вилку.
– На нормальном английском это называется кафтан.
Он эффектно взмахнул рукой.
– О, перестань говорить как по телевизору.
Она сделала большой глоток чая и уставилась в окно.
Отец поднял голову и обратился к Киту:
– Что вы думаете, мистер Кит?
Кит перестал жевать.
– Понимаете, что я говорю?
Кит пожал плечами.
Отец кивнул, словно получив согласие Кита телепатически. – Кажется, вы хороший парень. Приехали в эту страну, чтобы жить лучше. Я, например, рад, что вы здесь, потому что у меня есть к вам вопрос. Видите мою дочь? Видите вот ее?
Кит медленно перевел взгляд на Айрис и сглотнул.
Покачав головой, Айрис велела ему не шутить с отцом.
– Посмотрите на нее, пожалуйста, мистер Кит, и скажите мне, с вашей точки зрения, что вы видите? Волосы. Одежду. Что вы думаете об этом?
Отказ ее отца от коммунизма, запоздалый, но внезапный, совпал с выводом о неряшливости и безнравственности дочерей. От этого до чувства вины, а от чувства вины – до принятия католического христианства было не так уж далеко. Что касается Айрис, то она хотела хотя бы иногда быть виноватой в собственной жизни.