Ее отвезли в центр задержания – реквизированный легкоатлетический стадион в Клиши. Ее заставили несколько часов под дождем стоять за забором из колючей проволоки. Затем ей отрезали волосы и отвели в камеру – переоборудованную раздевалку размером четыре на шесть метров, в которой находились около тридцати иностранцев, ожидавших депортации. Места было так мало, что все, кто мог, вынуждены были стоять. Туалетами служили расставленные по всем углам ведра; они уже были почти заполнены и оскверняли воздух ужасной вонью. Маленькое окно выходило во двор, куда для избиения приводили французских студентов. Время от времени мимо проходил полуголый мальчик с истерзанными ногами, держась за живот и мочась повсюду.
Она нашла скрюченного Альваро под окном. Его лицо было покрыто синяками и распухло, правый глаз был закрыт. Она растолкала окружающих к их неудовольствию и встала перед ним на колени. Обняла его, прикоснулась к его голове, поцеловала лоб.
– Ох, осторожно.
Он прищурился и посмотрел на нее здоровым глазом:
– Ты в порядке? Они тебя не ранили?
– Жить буду, – ответила она. – А ты?
Он опустил голову ей на руки:
– Просто хочу отсюда выбраться.
– Мы оба.
Парень, стоявший позади нее, начал жаловаться на то, что она без нужды занимает место.
– Отвали, – сказала она, но потом все-таки встала. Прислонилась спиной к стене. Спросила, повернувшись к Альваро:
– Камера Макса?
– Копы ее забрали. Он понимал риск, когда отдавал мне ее.
– Где остальные?
Альваро кивнул в центр комнаты, где сидели трое оставшихся членов «Уэрхауза».
Она махнула рукой, но они сделали вид, будто ее не замечают. – С ними все в порядке?
– Все отлично.
– Они собираются вернуться вместе с нами?
– Вернуться?
– В коммуну в Лондоне.
– Не знаю. Мы не разговариваем. Мы поссорились.
– Из-за меня?
– Дело не обязательно в тебе. Но, да, поссорились из-за тебя. Тебя нельзя винить во всем, вот что я им сказал. Никто не заставлял их ехать.
В камере царила тишина, которую поддерживали люди, умевшие наступать, когда было время наступать, и сохранять спокойствие, когда приходило время сохранять спокойствие. Исключение составляла группа маоистов, которые ходили по комнате, вступали в споры, выискивали ошибки в мировоззрении людей. Ева не могла разглядеть в толпе, но, судя по акцентам, их было четверо: двое американцев, индиец и немка.
–
– Вот бы они заткнулись, – сказал Альваро.
Она потрепала Альваро по уху:
– Не будь таким ворчуном. Мы сами должны были бы это делать.
Он стряхнул ее руку.
– Что случилось? – спросила она. – Разве Мао уже не наш человек?
Он пожал плечами:
– Я не хочу сейчас говорить о политике.
– Ладно, никакой политики.
–
– Но мы должны поговорить, ты и я.
– О чем?
– О нас.
– Мне нечего сказать.
– Хочешь послушать, что я скажу?
– Нет.
Она сползла спиной по стене, оказавшись на корточках рядом с Альваро.
– Можно сказать одну вещь?
– Я не могу тебя остановить, – сказал он. – Никто не может помешать тебе. Если ты решила, что пора что-то сделать, ты не примешь отказа.
– Ты прав. Мне жаль.
Она обхватила руками голени и положила подбородок на колени. Посмотрела на лес ног.
– В любом случае, теперь все кончено. Как только мы окажемся в Лондоне, все вернется на круги своя.
Она опустилась на пол и вздохнула.
– Тогда нам будет этого не хватать.
Примерно через час дверь камеры открылась, и, вопреки протестам тех, кто уже толпился внутри, в нее впихнули новых людей. Взрыв аплодисментов, а затем свист, оскорбления и насмешки подсказали, что среди них была Дорис.
Сердце Евы заколотилось. Хотя до этого она погрузилась в разлитую в воздухе смертельную усталость, теперь вдруг снова почувствовала себя бодрой, беспокойной, неестественно возбужденной.
– Это та, о ком я думаю? – спросил Альваро.