– Это не совсем сюрприз. Мы слышали об этом какое-то время назад. Мы знали, что рано или поздно это будет опубликовано.
– И вот, держите. Во всей своей красе. Уже не просто сплетни. Всё напечатано от начала до конца. Хуже, чем кто-либо из ваших мог себе представить, я бы сказал.
Дорис вынула руки из карманов и сложила их на груди, будто защищаясь:
– События развиваются сложно. Но нет ничего, что мы не смогли бы преодолеть.
Айрис не могла оторвать взгляд от тонкой линии темного пушка над губой Дорис, на котором собралась влага.
– Сложно развиваются? – спросил Саймон. – И это все, что ты можешь сказать? Ты же теперь коммунистка, как и все остальные? У тебя должно быть правильное мнение на этот счет.
Дорис повернулась к сестрам:
– Девочки, вы не против пойти в свои комнаты? Нам с вашим дядей нужно поговорить как взрослым.
Айрис не сдвинулась с места, Ева тоже, а Саймон не сказал им уйти.
– Они никак не мешают и имеют такое же право быть здесь, как и ты.
– Ага, – сказала Ева. – Верно.
Саймон рассмеялся.
Веки Дорис затрепетали, когда ее коснулось его дыхание.
– Ладно, закончили, – сказала она и собралась уходить.
Он схватил ее за запястье.
Она вырвалась.
– Он еще не видел, да? Думаю, мы должны позвать его сюда, чтобы показать ему. Уверен, ему не понравится, если его будут держать в неведении.
Дорис не двигалась:
– Не показывай ему эту статью.
– Хм?
– Не надо, Саймон. Держи ее подальше от него. Репетиции и так достаточно напряженные. Эта статья – последнее, что он должен увидеть. Скоро слухи дойдут до него, и тогда мы с этим разберемся.
Дорис протянула руку.
– Можно возьму?
Ее рот был открыт, щеки пылали. Она ухватилась за край газеты:
– Саймон? Можно, пожалуйста?
– Чат-та-ну-га-чу-чу, – запел Саймон. (Этому он научился во время атак; по его словам, пение помогало освободить разум. «Перед тем как нажать на спусковой крючок и перед тем как поцеловать девушку, ощущения в теле мало чем отличаются»).
– Что с тобой? – спросила Дорис. – Отпусти.
Она потянула бумагу к себе. Он не сопротивлялся ей во всю силу, а лишь настолько, чтобы не выпускать листы и чтобы она тянула их к себе.
– Чтоб тебя, Саймон, это уже…
Он отпустил газету, зная, что ее собственная сила отбросит ее назад, к стене, и для того, чтобы почувствовать ее груди, потереться пахом о ее пах и ощутить вкус ее шеи – достаточно притвориться, что он споткнулся, и спотыкаясь, упасть вперед. – Ах!
Она оттолкнула его. Одарила яростным взглядом. Затем бросилась обратно в студию.
Газета валялась у ног Айрис. Она наклонилась и подняла ее. – О, – сказала Ева, – дай мне это.
Айрис обхватила газету руками:
– Нет, я первая взяла.
– Дядя Саймон, скажи Айрис, чтобы она отдала мне газету.
Но Саймон уже спускался по лестнице.
– Что нам с ней делать? – окликнула его Ева.
– Это газета, – ответил он. – Читайте.
– Какую часть?
– Ты умная девочка, разберись.
– О чем это?
– Это о России – Боге твоих родителей. И о том, как он провалился.
– Можно я отдам ее папе? – спросила Айрис.
– Ты же хочешь, чтобы он образумился?
Они стояли у здания «Лондон Карлтон» на Сент-Мартинс-лейн и ждали конца вечернего представления. План был в том, чтобы попытаться продать марки зрителям, которые будут выходить из театра.
– Итак? – сказал Кит. – Не понимаю смысла этой истории. Что ты сделала не так?
– Суть, – сказала Айрис, – в том, что я сделала дальше. Я знала, что мне не следовало этого делать. Даже Ева предупреждала меня: «Не смей показывать эту статью папе». Но я не послушалась. В тот же вечер я пошла и отдала ему газету.
– И?
– Весь ад вырвался наружу. Начало конца.
– Конца чего?
– Театра. Брака моих родителей.
– Об этом было написано в газете?
– Это была первая костяшка домино. Ее опрокинула я.
Дорожка перед «Лондон Карлтоном» освещалась огнями с фасада здания. Название театра было написано красным неоном. Вывеска и афиши текущей постановки обрамлялись желтыми лампочками. Если стоять под их светом, он казался неестественно ярким – как если бы ночи навязывался день.
– Статья, наверное, была важной, – сказал Кит. – О чем она?
– О господи! Хочешь верь, хочешь нет, но я точно помню заголовок. ХРУЩЕВСКОЕ РАЗОБЛАЧЕНИЕ СТАЛИНА: ПОЛНАЯ ВЕРСИЯ. 20 ЛЕТ ТЕРРОРА В РОССИИ.
– Что? И это все? Я думал, ты скажешь, это что-то о твоей семье. Типа грязь, которую кто-то раскопал.
– Нет, уголек, ты все не так понял. Для моих родителей важнее всего было, в каком положении находится мир. Семейная грязь была бы чепухой. А вообще, раз уж ты об этом заговорил, статья касалась семьи. Это была наша грязь. Мои родители более двадцати лет состояли в партии – они вступили в нее, когда были студентами, и оставались в ней все трудные годы. Они оставались в партии, даже когда каждую неделю появлялся новый доклад о преступлениях в Советском Союзе.
– Так эта статья наконец заставила их выйти?