И тут безо всяких видимых причин Айрис почувствовала все разочарование, муки, отчаяние детства, проведенного в тени сестры. Какого черта она рыдает?
– Что с тобой? – спросила она.
– Тсс, – сказала Дорис. – Не надо.
– Нет, я серьезно. Я хочу знать. Ты плачешь, потому что я заняла твое место в дурацкой пьесе? Что у тебя не было своего звездного часа? С тех пор у тебя было много моментов, чтобы это компенсировать, разве нет?
– Заткнись, Айрис, – сказала Ева.
– Я имею в виду, ты же не собираешься сейчас притворяться, что тебе было труднее, чем мне?
– Я сказала: заткнись.
– Папина маленькая актриса. Вытри свои чертовы глаза, пожалуйста, и дай нам всем передохнуть.
Ева вытерла лицо и уставилась на нее красными глазами:
– Ты чудовище, ты знаешь это? Как ты можешь так говорить со мной после того, что мы только что посмотрели? Что дает тебе право злиться на меня?
– Может быть, это как-то связано с тем, что ты без меня уехала в Париж?
– О боже, это твое новое оружие?
– Но ведь это правда произошло, разве нет? Ты уехала и бросила меня здесь. Свою сестру. Полноправного, обладающего правом голоса члена коммуны. А теперь, как ужаленная, ты возвращаешься домой и достаешь это семейное дерьмо. С какой целью? Ты ничему не научилась.
– Просвети меня, Айрис. Чему я должна была научиться?
– Ты действительно все еще считаешь себя жертвой? Ты вообще ничего не понимаешь. Я сделала это ради тебя.
– Прости?
– Я заняла твое место в «Трибунале Син-Сун», потому что пыталась тебя спасти.
Ева помрачнела:
– Спасти меня? От чего?
«От тебя самой».
– Ни от чего. Забудь.
У Евы был некоторый талант, но он был недостаточен, и это ее угнетало. Взяв ее роль в спектакле, Айрис спасла ее от унижения, которое открылось бы миру в слишком юном возрасте. От унижения, от которого она бы не оправилась. От унижения, которое разрушило бы ее амбиции стать актрисой. На самом деле если Ева и могла сегодня называть себя актрисой, то только благодаря вмешательству Айрис. По справедливости, она должна была быть ей
– Я просто не могу поверить, что ты продолжаешь винить меня в том, что произошло, – сказала Айрис.
– А кого еще винить?
– Знаешь, дело не только в тебе, Ева. Когда я делала то, что делала, я не думала о тебе. О тебе бы я подумала в самую последнюю очередь.
– Это уж точно.
– Единственный человек, о котором я думала, была мама. Разве это не очевидно? Я пыталась добраться до
– Что показать? Что именно ты пыталась ей показать, Айрис? Тебе не на что жаловаться. Эта женщина тебя только баловала.
– Баловала? Это ты так называешь то, как она со мной обращалась? Она поступала со мной ужасно. И фильм это доказывает.
Ева перестала плакать. Ее лицо окаменело.
– Ты в своем уме? – спросила она. – В фильме не видно ничего подобного. В нем показано, как грязная соплячка идет туда, где ей быть не положено. Занимает мою сцену. Крадет мою роль. Если бы я была твоей матерью, не дай бог, я бы поступила гораздо хуже.
В этот момент ярость стала слишком сильной. Айрис закрыла глаза и позволила ярости поглотить ее.
Кит был прав. Как можно винить в таких вещах десятилетнего ребенка? Неужели никто больше не видит, на ком в конечном счете лежит ответственность? Кто был тем кукловодом, что за всем этим стоял? Ева могла плакать сколько угодно, но это не принесло бы никакой пользы. Эта боль была из тех, что вызываются рукой матери, и лишь сладкая месть была единственным лекарством.
…Когда все закончилось, она встала со стула в центре круга и присоединилась к матери.
Рука, которой мать подтолкнула ее в круг, теперь обхватила ее за талию. Ева восприняла это как жест утешения. «Не повезло. Ты сделала все, что могла». Но даже Ева, которая еще не очень хорошо разбиралась в технике, могла сказать, что этого было недостаточно. Она была разоблачена, она унизила себя.
Айрис, сидевшая на табурете у рояля, заплакала. Ева никогда этого не забудет: момент, когда ее сестра пролила по ней настоящие слезы. Дорис утешала Айрис, сжимая ее руку и гладя по спине.
Макс встал и начал собирать с режиссерского стола вещи, как бы давая понять, что на сегодня все закончено. Репетиции возобновятся, как только будет найдена подходящая актриса.
Ну вот и все, подумала Ева. Ей дали шанс, а она его упустила.
Но тут кто-то хлопнул в ладоши. Этот звук перерос в аплодисменты, которые распространились по кругу, словно огонь. Окрыленная ими, Ева вышла из своего укрытия в объятиях матери и поклонилась. Ее мать, освободив руки, начала аплодировать вместе с остальными. Ева обернулась и, взмахнув рукой, приказала всем остановиться, но они не остановились. Они продолжали.
Истина противопоставляется лжи, не так ли? Красота – уродству? Ароматные цветы – ядовитым сорнякам? Эти люди, профессионалы, хлопали ей, что могло значить только то, что она была хороша.
Мать вывела ее из комнаты, чтобы смогли проголосовать члены комиссии.
Когда они оказались в мезонине одни, Ева спросила:
– Что ты думаешь, мама, если честно?
Мать убрала волосы со щеки Евы.