– У танцовщицы есть только ее тело. А тело – это набор физических законов. Танцовщица исследует границы того, что позволяют эти законы. Либо она может дойти до этих границ и преодолеть их, либо нет. Зритель может увидеть, хороша ли она, с расстояния в десятки ли [36]. Если она плоха, это немедленно станет очевидно.
Вэньгэ разжала губы, облизалась и снова поджала губы.
– Я хочу сказать, Вэньгэ, что вчера вечером твое выступление произвело на меня впечатление. Мне стало ясно, что ты лучше других и заслуживаешь внимания.
Вэньгэ закрыла глаза и шумно выдохнула.
– Ты не должна неверно понимать, что здесь происходит. Это не Председатель выбрал тебя для своего особого внимания. Председатель… Ну, вряд ли он смог бы отличить тебя от других. К счастью для тебя, у меня зрение отличное.
Цзян Цин постучала по оправе своих очков.
– Пусть эта уродливая штука тебя не обманывает. У меня ястребиные глаза. Ничто не ускользает от них. И, как я уже сказала, им понравилось то, что они увидели.
Цзян Цин погладила девушку по шее и плечам. Упоминание о Мао явно ее ошеломило.
– Вот девочка, – сказала Цзян Цин. – Ешь.
Вэньгэ потребовалась целая минута, чтобы доесть яйцо. Как только она это сделала, Цзян Цин забрала у нее скорлупу, кинула ее в недопитый чай и отнесла чашку к окну. Снаружи вся труппа танцоров, мужчины и женщины, бегали по кругу во дворе. В центре, рядом с «Волгами», стояло несколько автобусов, которые должны были доставить их на репетицию в Большой зал. Цзян Цин открыла окно и вылила недопитый чай со скорлупой.
– Ты хочешь стать лучшей, Вэньгэ? – спросила она, отойдя от окна.
– Я… я… я не знаю, тетушка Цзян.
Цзян Цин прикрутила чашку обратно к термосу и передала его Вэньгэ. Вэньгэ взяла термос обеими руками, как драгоценную реликвию.
– Это частный разговор, строго между нами. Ты не должна скромничать. Хочешь быть лучшей?
– Эм-м…
– Глупышка, ты мне доверяешь?
– Да, тетушка Цзян. Я люблю вас.
Цзян Цин достала из ящика Вэньгэ наряд для репетиций и бросила его танцовщице на колени. Не дожидаясь приказа, Вэньгэ начала переодеваться.
– Тогда ты должна верить мне, когда я говорю тебе, что ты необыкновенный человек и заслуживаешь этого повышения.
Вэньгэ молчала, засунув одну ногу в шорты.
– Ты меня слышала, – сказала Цзян Цин.
Вэньгэ отвернулась, чтобы надеть лифчик.
– Когда кто-то назначает тебя на высокую должность, – сказала Цзян Цин, – этот кто-то берет на себя ответственность за твои действия. Ты не должна меня подвести.
– Никогда, тетушка Цзян.
– Тогда ты должна следовать моему примеру и делать все, что я говорю.
Вэньгэ натянула майку:
– Все. Я понимаю.
Цзян Цин взяла с крючка сумку Вэньгэ и стала складывать в нее личные вещи: танцевальные туфли, длинные брюки, пальто, расческу, кусок мыла.
Вэньгэ сунула термос под мышку и протянула руку за своей уже собранной сумкой.
Цзян Цин жестом показала, что отнесет ее сама.
Она вышла из комнаты, и Вэньгэ последовала за ней.
У двери она задержалась:
– Ты понимаешь, что с тобой происходит, Вэньгэ?
Вэньгэ кивнула, но выглядела озадаченно.
Цзян Цин притянула ее к своей груди и крепко прижала. Между ними оказались зажаты обхватывавшие термос детские руки.
– Из тебя выйдет отличный армейский капитан, – сказала Цзян Цин.
Она разжала объятия, но продолжала держать девушку за плечи.
Вэньгэ свела брови. Она была обеспокоена.
– Ты должна радоваться, – сказала Цзян Цин.
– Я, тетушка Цзян… Но, но почему я?
Цзян Цин шлепнула Вэньгэ по голове:
– Во время Революции люди не выбирают работу. Работа выбирает людей. Это называется повиноваться организации.
Цзян Цин наблюдала, как Вэньгэ старалась не подносить руку к тому месту, куда ее ударили, и из-за всех сил пыталась сделать так, чтобы на глазах у нее не выступили слезы, а вместо этого – вызвать сиятельный образ женщин-солдат из «Красного женского отряда».