Он говорил искренне, честно. Не утаивал и не преувеличивал. Я закусила губу, стараясь не расплакаться от обиды и боли. Мне казалось, каждым словом своим Эдвин возвеличивает умершую и обесценивает мое чувство.
В тот момент, чувствуя его дар, лучше любого свидетеля подтверждающий правдивость слов, я усомнилась в любви Эдвина. В том, что наше чувство действительно не ограничивалось одной лишь страстью и вынужденным доверием.
— Мы спрятались здесь, — он продолжал, не замечая моего настроения. — Решились на такой шаг после того, как с Беатой лично поговорил Великий магистр. Серпинар велел ей отступиться. Сказал, что приготовил мне другую невесту, более подходящую. Этот разговор ее напугал. Помню, она признавалась, что несколько дней холод его прикосновений преследовал ее.
Он замолчал. Я не хотела, чтобы он продолжал, но и прервать не могла. Вдруг пришло осознание, что Эдвин прежде ни с кем о Беате не говорил. Правда, его откровенность причиняла мне такую боль, что становилось трудно дышать. Но виконта это не интересовало.
— Мы сбежали. Прожили вместе три месяца. Отношения постепенно портились. Она стала злой, чужой, отстраненной.
Постепенно стала избегать меня. Заявила, что все совершенное — ошибка. Что не хочет меня видеть, — он рубил фразы. Они звучали глухо, отдавали затаенной и привычной болью. — Мы расстались. Я вернул ее родителям. Она сказала, что больше не хочет меня ни знать, ни видеть. Я принял ее решение. Попытался принять… Не брать же силой каждый раз любимую?
Он снова замолк, погладил мое плечо, заботливо поправил одеяло.
— Беата умерла в день своей свадьбы. Всего через две недели после того, как мы расстались, — тихо подытожил он.
Еще одна долгая, напряженная пауза. Я молчала.
С одной стороны, сочувствовала Эдвину. Он стал свидетелем чересчур быстрого угасания любви. Это подтверждало предположение о серьезном расчете, об отсутствии глубоких чувств со стороны девушки. Он потерял любимую женщину, и воспоминания о ней все еще причиняли боль.
Но с другой стороны, я негодовала из-за того, что Эдвин называл любимой другую.
Хотелось разнести дом, сжечь все, что на глаза попадется, а потом, свернувшись в комочек, поплакать на пепелище. — Я бы верил в то, что Беата никогда меня не любила, полушепотом продолжал мой мучитель. — Наверное, смирился бы с этим. Жил бы спокойно дальше. Но в личной беседе Серпинар как-то намекнул, что уберег меня от неверного поступка. Оградил от недостойной, действовавшей по расчету и не испытывавшей настоящих чувств. И я понял, что Беата стала жертвой магии внушения, которой в совершенстве владеет Серпинар, как и любой другой Змей. Он знал, что человек без магических способностей не сможет выжить, когда заклятие подведет его к цели. Знал, но пренебрег чужой жизнью, — зло заключил Эдвин.
Его дар блеснул металлом. А я поняла, что виконт отомстил за смерть возлюбленной, еще до того, как Эдвин сам признался в этом.
— Я не мог и не желал прощать Серпинару такое, — он говорил жестко. Фразы вновь стали короткими. — Я хотел бы убить его. Но это не в моих силах. Мне не одолеть его в поединке. Не подослать наемника. Но я знал, что он очень давно мучается болями. Из-за какого-то эльфийского заклятия. Что ни один из лекарей Ордена не может исцелить Серпинара полностью. Что каждое утро Великий магистр глотает эликсиры. Иначе вообще не сможет пошевелить ногой. Зелья — далеко не безвредная забава. Все это знают.
Новая пауза нужна была Эдвину, чтобы успокоиться. Хотя бы попытаться. Но разволновавшийся дар полыхал раскаленным металлом, поблескивал красными вспышками. Все старания взять себя в руки изначально казались мне обреченными на провал. Поэтому ровный, бесстрастный голос Эдвина даже удивил меня.
— Я потратил полгода, но создал амулет, способный избавить
Серпинара от значительной части боли, — холодно сказал он. Артефакт действует уже больше шести лет. Серпинар считает, что амулет борется с заклятием. На самом деле он вбирает в себя боль. Я рассчитывал, что через десять лет он сам сломается и ударит Серпинара всей накопленной энергией. Эдвин прижал меня к себе обеими руками. Его голос прозвучал глухо, безжизненно, а дар едва не сжигал отзвуками кипящей ненависти. Мне на мгновение показалось, что я была его якорем, островом спокойствия в море гнева.
— Он сдохнет в муках, — выпалил Эдвин.
Я промолчала. Слов в поддержку все равно не находила, говорить о Беате не желала. И без того услышала о ней больше, чем хотела.
— Спасибо, что выслушала, — спустя несколько минут поблагодарил Эдвин. — Понимаю, тебе это было тяжело… Но мне не с кем больше поговорить об этом. Никто меня не поймет так, как ты.
— Я рада, что ты рассказал мне, — выдавив улыбку, соврала я, глядя в глаза виконту. — Мне нужно было это знать. Так я лучше понимаю тебя, мотивы твоих поступков.
Эдвин крепче обнял меня.
— Спасибо, — снова поблагодарил он. — Мне очень важно, что ты знаешь обо мне все. Что ты меня понимаешь.
Он ласково отодвинул прядь с моей щеки, погладил большим пальцем скулу.
— Дороже тебя у меня никого нет, — выдохнул он.
