— Что случилось с твоей мамой? — шепчу еще тише. — Почему они о ней так говорят?
— Тебя это пугает?
— Возможно…
Вздыхает, опуская плечи.
— …то, что они говорят так о твоей маме.
И будто другими глазами на меня смотрит. Искрится в них что-то такое теплое, родное… опять обнять хочется, уткнуться носом в грудь и не отпускать его долго-долго.
Нежно касается ладонью моей щеки, и большим пальцем плавно поглаживает скулу.
— Я говорил тебе, что иногда от любви люди сходят с ума?
Дрожать начинаю. Просто от его голоса.
— С моей мамой так и произошло. Через несколько месяцев после похорон Костика, отец запер маму в психушке. Лучшего решения не нашел.
А я не нахожу слов, чтобы ответить. Не просто говорить сложно — дышать сложно.
— Она любила его до безрассудства. Отец — единственный, кого она любила, о ком думала, о ком переживала… — Макс горько усмехается. — А он изменял ей. Долго изменял. А она все больше подсаживалась на алкоголь, угрожала ему. Несколько раз пыталась покончить с собой…
— Я… мне… мне так жаль, — осторожно кладу ладонь ему на грудь и чувствую как быстро бьется его сердце.
— Все нормально, — болезненно улыбается, накрывая мою ладонь своей.
— Как она сейчас?
Фыркает:
— Недавно сбежать пыталась, вот слухи и поползи. Видимо отец забыл кому-то приплатить в этом месяце. Лиза… не смотри так, будто это ты в этом виновата.
А дальше… что-то во мне щелкает, что-то делает смелее, что-то будто в спину толкает, и вот я уже обнимаю Яроцкого. Обвиваюсь руками вокруг его шеи, прижимаюсь к груди и вдыхаю запах дождя, которым он пахнет.
Не сразу, будто с трудом понимая, что я только что сделала, Макс обнимает меня в ответ и еще крепче прижимает к себе.
— Ты ведь не жалеешь меня? — надломлено шепчет.
— Нет. — Возможно, это не совсем правда. Но то, что я испытываю к Максу не просто жалость, это нечто большее, нечто заставляющее понять его, сопереживать ему.
— Тогда почему вдруг обняла? — чувствую, как вздрагивает от тихого смешка, и я еще крепче обнимаю его в ответ.
Разве слова здесь нужны?..
— Это так неправильно… — шепотом скользит по коже. — Всего этого не должно было быть, но я не могу… Лиза, я не могу бежать от тебя. Пошло все к черту, просто будь со мной. Пусть все они катятся, просто… будь со мной.
Поцелуй… соленый и самый прекрасный на свете. Я не знаю, чьи это слезы: мои, или Макса на наших губах… Не знаю, плачу или нет, не знаю, даже в какой момент сама его поцеловала. Но это был один из самых правильных поступков в моей жизни. Чтобы ни случилось, знаю, что никогда о нем не пожалею.
Зарываться пальцами в мокрые от дождя волосы и чувствовать их прохладу, когда внутри все горит. Повторять движения его губ, его языка… увереннее, решительнее. Прижиматься к его телу, ощущать жар, который от него исходит, полной грудью вдыхать его аромат, изучать рот, таять от прикосновений, от слов, услышанных двумя минутами ранее, и понимать, что об этом мечтала, этого ждала. Чтобы все было именно так, чтобы от чувств хотелось взлететь, чтобы от каждого его взгляда, от каждого слова, от каждого прикосновения хотелось мурлыкать, прижаться к нему щекой и показать, каким счастливым он меня делает.
Это вымученное счастье, с горьким привкусом, недолговечное. Но оно мое. Только мое, и я ни с кем не стану его делить.
"Пусть все они катятся…"
Макс тяжело дышит, задевая мою грудь своей и, не отрываясь от моих губ, мягко толкает к стене. Кружит языком у меня во рту, скользит по кончикам зубов и осторожно покусывает за губу…
Такого со мной еще не было. Будто земля уходит из-под ног, голова кружится, как никогда сильно, от ощущения полета, от эйфории… Дыхание учащается с каждой секундой, становится громким и отрывистым. Мне не хватает воздуха. Нам не хватает воздуха.
Отстраняюсь от его губ лишь на секунду, но Максу воздух будто и не нужен, он продолжает меня целовать. Нежно губами по линии челюсти, выше — к уху, касается языком мочки и наверняка чувствует, как сильно я вздрагиваю, даже пугаюсь собственных ощущений. Это страсть? Она самая? Жгучая потребность всецело отдать себя ему — тому самому, единственному. Стать его, подарить себя ему…
Боже… Сумасшествие.
Оставляя влажную дорожку на моей шее, скользит губами вниз, поддевает пальцами ворот пальто и целует меня в ключицу… Так нежно, так осторожно, будто я могу разбиться в его руках от любого резкого движения.
Расстегивает верхнюю пуговицу пальто и целует ниже. За ней еще одну пуговицу, еще одну и еще… пока пальто не соскальзывает с моих плеч и не падает к ногам.
Кружит языком по шее, мягко прикусывая, шумно, отрывисто дышит, забирается под рубашку на моей спине и касается ладонью кожи сплошь покрытой мурашками.
Возвращается к моим губам и глубоко целует. И еще глубже, еще отчаяннее, когда из моего рта вырывается неконтролируемый стон, о котором я даже не подозревала. Все рушится… мои убеждения, мои ограничения и прежняя уверенность в том, что не так это все должно происходить — позже, в более взрослом возрасте. Я не была готова — какой же глупой я была. Когда, если не сейчас? С кем, если не с ним?
Но и в этом я ошибалась.
