— Привет, — поднимается из-за стола, разглаживая руками короткое красное платье в облипку. Смотрит будто неуверенно, но ни разу не приветливо. Не стыдливо, не с сожалением, а так, будто просто слегка не уверена в том, что решение приехать сюда было верным.
— Ты… ты… — просто не могу слов подобрать. — Папа, зачем ты ее впустил? — Круто разворачиваюсь к Светлаковой. — Что тебе здесь надо? У тебя что, совсем совести нет? Или это шутка такая?
— Лиза, — папа не дает Веронике ответить, голос его звучит строже, — я тоже не в восторге от ее присутствия в нашем доме, но мне… мне ты веришь?
Странный вопрос. Мой отец должен ненавидеть эту дрянь, после того, сколько гадостей она совершила. Участие Светлаковой в игре в роли одного из наблюдателей не было доказано, но я-то знаю… знаю, что ничего святого в ней нет. Она всю мою душу, все мои шрамы на всеобщее обозрение выставила. И вот она здесь? Мало было одной подлости? Чего еще она хочет?
— Чего ты хочешь?
Вероника делает несколько шагов ко мне навстречу и пристально в глаза смотрит. Выглядит, как всегда бесподобно, холодно, величественно… Переводит взгляд на моего отца, будто спрашивая о чем-то, затем снова на меня…
— Поговори с ней, Лиза. — Поверить не могу, что эта просьба звучит от папы. — Просто выслушай ее, хорошо?
— Для чего? — головой качаю. — Пап, зачем мне это делать? Пусть уходит.
— Выслушай ее.
— Папа, что происходит?
Отец мягко опускает ладонь мне на плечо и шумно и медленно выдыхает, твердо глядя в глаза.
— Мама с бабушкой скоро вернутся с рынка — я звонил им. У тебя осталось не больше тридцати минут, чтобы выслушать Веронику и сделать правильный выбор.
— О чем ты говоришь?
— О том, что… — Папа замолкает ненадолго, будто слова ему с трудом даются, а потом решительно произносит: — Все мы совершаем ошибки. Порой такие, которые уже нельзя исправить, потому что слишком поздно. Я… сделал много таких ошибок, Лиза, и с этим грузом мне придется жить, сколько бы отведено не было. Я… — прочищает горло и вновь вздыхает, а глаза влагой наполняются, — я не могу допустить, чтобы и ты жила с этим грузом. Ты уже взрослая девушка, и я не хочу совершать снова одну и ту же ошибку… не хочу держать тебя, не хочу видеть грусть в твоих глазах, когда ты о нем думаешь. Думаешь, я не вижу ничего?
— Папа…
— Послушай меня, Лиза. Ты не глупа и чтобы ты не решила, я приму и пойму твой выбор. Пойму тебя. Просто закончи это, или до конца жизни будешь жалеть о том, что не сделала этого, будешь винить себя, его, нас и в итоге… однажды сломаешься, а я не хочу… не могу потерять и тебя.
Папа замолкает, а я просто не знаю, что ответить. За последние два года это была самая длинная и самая осмысленная его речь.
А затем он просто выходит из кухни и, прежде чем закрыть за собой дверь, уверенно добавляет:
— Я позвоню Зое. Скажу, что сегодня ты переночуешь у нее.
Через двадцать минут я уже сидела в машине Светлаковой и пыталась осмыслить все, что услышала на кухне. Вероника была кратка но предельно ясна. Гораздо больше она рассказала моему отцу, уверена в этом лишь потому, что он отпустил меня с ней, в другой город, втайне от мамы и бабушки.
Вероника рассказала ему о том, как у нас с Максом все начиналось и о том, к чему это все привело.
— Он любит тебя, — сказала она мне перед выходом из дома. — Все еще любит.
— Откуда ты знаешь? Макс бы не стал…
— Нет. Мы с ним не говорили. Но я говорила с его братом, а Ярославу врать незачем. Макс постоянно его о тебе расспрашивал, звонил ему только для того, чтобы спросить, как дела у тебя.
И вот я сижу в ее машине, которая уже мчится по залитым летним солнцем дорогам города, и кажется… схожу с ума от одной мысли, что сегодня могу его увидеть. Ладони потеют и в дрожь время от времени бросает.
— Нервничаешь? — А Светлакова еще и масла в огонь подливает.
Смотрю на тоненький ободок на ее безымянном пальце, но спрашиваю о другом:
— Зачем ты это делаешь?
— Думала, ты еще на кухне спросишь.
— И?
Бросает на меня короткий взгляд и отвечает не сразу:
— Не ради тебя. Если бы я сама могла помочь ему, меня бы здесь не было, и ты это знаешь. Я просто не могу, сложа руки, пусть и издалека, смотреть на то, как Макс медленно себя убивает. И ты — единственная, кто все еще может до него достучаться.
— А если бы я отказалась?
— Но ты здесь, — вновь на меня смотрит и горько усмехается. — Я не нужна ему. Я всегда знала, что не нужна ему… Но ни о чем не жалею. Я любила его. Да, по-своему, эгоистично, но любила.
Молчание становится невыносимым, жутко неловким и Вероника решает включить радио.
— Ну? Так что у вас с Пашей? — спрашивает ненавязчиво. — Слышала, ты его ждала, а не меня.
— В копилке сплетен стало пусто?
Усмехается. Все так же. Как всегда это делала — будто я маленький, неуклюжий зверек на огромной арене цирка.
— Вы с Чачей не подходите друг другу. Вот мне и интересно: добился он своего, или нет, — искоса на меня смотрит.
— Это ты так решила? Что мы не подходим друг другу.
Протяжно выдыхает, будто жалея, что вообще эту тему затронула, бросает взгляд на меня и безо всякого энтузиазма произносит:
