– Просто не знаю, – зашептала она. – Как увидела эти ошмётки… – она потрепала свои волосы. – Вовсе не в себе. Подступаюсь спрашивать, пуще голосит. Соседи-сволочи в стену барабанят. И чего барабанят, если беда. И так, и так подступаюсь. Упёрся букой. Никогда таким не видела. Он же у меня очень воспитанный мальчик. А тут… Потом в ванную ушел. Полчаса, не больше. Соседка Валька Хахина блажить принялась, что попасть не может. Глотка-то лужёная. Но тут как раз – слава богу! Сорвали крючок – а он по локоть в тазу. И всё аж бурое, – глаза матери расширились, будто заново переживала ужас. – Скорая увезти хотела в психушку, но – отбилась кое-как. Последнее отдала. Так опять в угол забился, сверлит глазами. «Нет мне, мама, здесь жизни!» А мне, если его не станет?.. И так не задалось. Каким-то завклубом прозябает. А ведь он курсовую по галерее Уффици писал. И какую! Мечтал, что вживую увидит. Да ещё это! Быдло все!.. Данечка! Он больше всех тебя уважает… Попробуй, родной!
Данька кивнул. Матильда Изольдовна, оглаживая, провожала его до двери.
– Как жить среди хамов! – простонала она. Как раз в ту секунду, когда из своей комнаты в сатиновом халатике вышла Валя Хахина – разбитная крутильщица с прядильного производства.
– Во-во! Все кругом хамы. Одна ты – в шоколаде! – отругнулась она. Кивнула Клышу. – На самом деле вам обоим – что мать, что сын – в дурдоме место.
Матильда Изольдовна набрала воздуху, но сил скандалить не осталось. Оглаживая, проводила Даньку до комнаты.
– Попробуй, Данечка! А я на кухне посижу! Чайку, если что, подогрею.
Перекрестила со спины.
– Чего уж теперь крестить! – буркнула глазастая Валька. – Раньше б соображала, когда Борю Бирой растила.
Борька Першуткин забился с ногами в потертое кресло в углу. На подоконнике, над головой, валялся клубок шерсти и недовязанный джемпер на спицах – Матильда Изольдовна вязала всему театру, и тем подрабатывала.
Руки Бориса, щедро обмотанные бинтами, будто культи, лежали на подлокотниках. Он затравленно зыркнул на распахнувшуюся дверь. Узнал Клыша. Лицо дрогнуло.
– Ну и что? – произнес Данька. – Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша? Как додумался-то?
– Не жить мне среди этих, – Першуткин безысходно выдохнул.
Клыш прищурился. Жалости не ощущал. Что-то во всём этом было ненатуральное, постановочное.
– Положим, не жить. Хотя с чего бы не жить?.. Но мать-то к чему пугать? Уж если подпёрло… Пошел на Ленинградский мост, да и сиганул башкой вниз. А здесь… Иль не понимал, что соседи в единственный сортир ломиться станут?
По смущению Першуткина увидел, что и понимал, и на то рассчитывал.
– Прав, прав ты! Даже этого не могу! – Першуткин зашелся в свежем, безутешном плаче.
Данька подсел на стул подле, приобнял.
– Будет, Борька! В Афгане при мне на минах подрывались. Так без рук, без ног, а всё ползли. Жить хотели. Увидь они тебя – такого, целенького, ухоженного суицидала, сами бы придавили. Поверь, образуется! Жизнь, как корка, любую рану затягивает.
Он потрепал Першуткина по клочковатым волосам. Борис, всхлипывая, жадно обхватил его ладонь, погладил благодарно. Прижался теснее. И вдруг Клыш ощутил, что его целуют. Жарко и беспорядочно: в плечо, шею, подбородок.
– Данечка! Данечка мой любимый, – подрагивая, бормотал Першуткин. Клыша обдало жаром. Передёрнуло гадливо. Вскочил. Не примеряясь, хлестнул наотмашь. Так что Першуткин со стоном отлетел в угол, на картонную коробку. Зазвенела разбитая посуда.
В ужасе от того, что разоблачил себя, он с новой силой зарыдал, забиваясь всё глубже, будто хотел вовсе раствориться под комодом.
– Т-ты! Сучок!..
Содрогаясь от отвращения, Клыш выскочил в коридор, где едва не налетел на Хахину. Она подслушивала.
Из кухни доносился заунывный плач Матильды Изольдовны.
– Что? В первый раз попал на пидора? – Хахина понимающе хмыкнула. Ухватив Даньку за руку, втянула в свою комнату. Достала из буфета початую чекушку, взболтнула приглашающе.
Разлила водку. Потрясённый Клыш залпом проглотил.
– Почему знаешь, что пидор? – выдохнул он.
– А кто ж ещё? – Валентина усмехнулась. – Когда
– Но женщины же у него есть, – перед глазами Клыша встала полуголая Кармела.
– Держи карман! – Валька расхохоталась злорадно. – Я его как-то, когда фитюлька подросла, затащила. Думаю, пора пацану мужиком стать. Да и по жизни удобно: припрет, – вот оно через стену. Аж ноги сама раздвинула. Так заверещал от страха, будто жопой на муравейник угодил. Заюлил и лесом! Говорю тебе – чистый пидор… Куда?!
Клыш вернулся в комнату Першуткиных.
Борис, едва выбравшийся из угла, в ужасе брякнулся назад, на продавленную коробку.
– Кармела! – произнес Клыш. – Ты с ней живешь?
– Н-не-не-не! – Першуткин энергично замотал головой.
– Так она про тебя знает?
– Знает, – тихо признался Першуткин. – Мы с ней как…
Он запнулся.
– Подружки, – подсказал Клыш. Першуткин безысходно зарыдал.
