– А хорошо ли отбивать дружка у подружки? Или у вас, у девочек, так принято? – к Даньке начало возвращаться чувство юмора. Злое.
Першуткин покраснел.
– Она тебя очень любит, Даниил, – сообщил он.
– Это она тебе по-девичьи призналась?
– С её-то гордыней?! Жди больше! Сам, что ли, не вижу! – Першуткин приободрился. – Завтра вернусь, расскажу, что виделись. То-то вспыхнет!
Он кашлянул аккуратно:
– Даня, я хочу просить. Пожалуйста, чтоб никто… А то и впрямь решусь.
Клыш перекрестил его жестом отпускающего грехи священника.
– Я ей скажу, чтоб ждала, – пообещал Першуткин. – Забери ты её. Хватит уж вам друг друга мучить.
Клыш вышел.
В коридоре его поджидала Матильда Изольдовна – с больными глазами:
– Даня, что Боря?
– Жить будет, – успокоил Клыш. «С кем только?» – уточнил он про себя.
В расцветающем утре под аркой, как раз у проржавевшей доски «Наш дом борется за звание «Дома высокой культуры», встретил небритого, одутловатого Сергача. Завидев Клыша, тот бросился навстречу.
– Выпустили? – Клыш уклонился от объятий.
– Вовсе закрыли дело! Благодаря тебе успели вступиться! Скажи, сколько с меня? Только больше двухсот рублей не смогу. Сейчас придётся направо и налево откупаться. Ну, триста – предел!..
Рыкнув, Клыш припустил дальше.
– Чтоб я ещё когда! – крикнул ему вслед Сергач.
Но, видно, дурной навык прилипчив, как инфекция. Через полгода Сергач всё-таки подсел. Был переведён в «ветеранский отдел» и попался на манипуляциях с подержанными инвалидскими «Запорожцами».
Оська Граневич о том, что чудом избежал ареста, даже не узнал.
Удача, кажется, улыбнулась, наконец, Юрию Михайловичу Окатову. Генеральша, вопреки обыкновению, позвонила сама и предложила, не откладывая, приехать. Так что пришлось выехать в четверг после обеда, не дождавшись даже возвращения опергруппы – с кражи из Чухраевского мелкооптового склада.
В Москве его ждала приятная новость. Руководитель райотдела Трифонов вдрызг разругался то ли с Гдляном, то ли с Ивановым. Доподлинно известно, что из союзной бригады его убирают. И, что точно, на прежней должности не задержится. Больше того, решается вопрос о назначении на освобождающееся место самого Окатова.
Информация наиважнейшая. Начальник отдела – это не зам и не и.о. с невнятными полномочиями. Это – номенклатура. Ступенька для нового броска по карьерной лестнице.
Новость ласкала сознание и по другой причине. Ясно, что за хлопотами о его назначении стоит сама генеральша. Но раз хлопочет, стало быть, всё-таки примеряет его на место мужа. А где место мужа? Возле жены – в Москве; может, в министерстве.
– Только чтоб за это время ни пятнышка, – внушала она, прижавшись к плечу любовника. – Чтоб чище дистиллированной воды. И Колдуна своего гляди не упусти. Я уж о нём кому надо дала понять. Очень кстати пришлось! Всё срастается. Но пока не назначат, чтоб ни с кем не испортить отношений. Как со мной пушистый лапочка, так чтоб и со всеми.
Вот уж чего не водилось за Юрием Михайловичем, так это склонности попусту портить отношения! Напротив, умел ладить как никто. Потому пребывал он в благодушном, приподнятом настроении. И в пятницу. И в субботу – почти до самого окончания дня.
До ужасного звонка дежурного по райотделу. Оказывается, Окатова с утра разыскивает районное руководство. Велено выйти на связь в любое время.
Подрагивающим пальцем Юрий Михайлович набрал телефон квартиры секретаря райкома. Назвался. Ему ответил взвинченный голос. До сведения исполняющего обязанности было доведено, что в четверг вечером райотделом из-за мелкой кражонки опечатан Чухраевский склад УРСа. Парализовано рабочее снабжение огромного комбината. А заведующая складом, безупречная передовица, мать малолетнего ребёнка, под надуманным предлогом ни больше ни меньше брошена в узилище – задержана в ИВС.
Конечно, цену безупречной передовице Юрий Михайлович, как и весь Зарельсовый райотдел, знал преотлично.
Но как же это именно сейчас оказалось некстати. Особенно ошеломило Юрия Михайловича известие о задержании Балясной. Что такого должно было случиться, чтоб сверхосторожный Студёный решился на арест? Да ещё без согласования.
Окатова спросили, с его ли ведома была проведена возмутительная провокация, и, если нет, способен ли он исправить положение. Юрий Михайлович заверил, само собой, что налицо эксцесс ретивых исполнителей, и уже в воскресенье с утра ситуация будет взята под контроль. Говорил Юрий Михайлович сдавленным, непривычно заискивающим голосом.
– Я немедленно дам команду… Инвентаризацию отзовём… Недоработка… Даже не сомневайтесь, всё подконтрольно… Завтра же будет освобождена.
В трубке раздались частые гудки, – всё было сказано.
Министерша, подняв голову над подушкой, насторожённо слушала.
– Ну? – спросила она.
