Матч меж тем подходил к концу. «Спартачи» играли с ленцой, в полноги. Наоборот, «Химик», надо отдать должное, бился за победу. «Тащил» всё, что можно, вратарь Лукасик. Да и сами моменты создавали. Но – не шел мяч в ворота. И все-таки за три минуты до конца игра оказалась решена. Полузащитник Бирюлин, технарь и умница, обыграл на «носовом платке» сразу двоих, продвинулся вперед и метров с тридцати мимо выбежавшего далеко за линию штрафной вратаря аккуратненько, будто киём, пнул мяч точнёхонько в ворота.
Всё замерло на трибунах и остановилось на поле. Всё и все. Кроме центрфорварда Петра Велькина, припустившего за мячом от центра поля. Если бы в эту минуту кто-то засек с секундомером бег его, должно быть, был бы зафиксирован мастерский норматив в спринте. Петя накатывал на ворота противника страстно, стремительно, в неудержимом порыве нагоняя катящийся туда мяч. В этом было что-то мистическое.
– Стой, падла! – прозорливо крикнули с трибун. Поздно! Центрфорвард настиг-таки мяч в полуметре от линии ворот и в последнем яростном усилии приложился. Вздох разочарования и изумления прокатился по стадиону: мяч, поддетый пыром, взмыл вверх и точнехонько над перекладиной вылетел за пределы поля. Это был удар на бис. Дай центфорварду Велькину еще сотню попыток, не сумел бы он повторить свой гроссмейстерский трюк. Но в нужный момент оказался в нужном месте. И – исполнил.
Велькин склонился к собственной бутсе, подергал язычок, что-то оторвал, удивленно пожал плечами и – засеменил к центру. Попавшийся на пути защитник гостей Бубнов, верзила подстать Велькину, благодарно тряхнул его руку. Команда застыла оторопелая. Осел в центре поля Саша Бирюлин. Плакал в воротах вратарь Лукасик.
Стадион же хохотал – злым, истерическим, сопровождаемым улюлюканьем смехом.
Из «Химика» этим ударом будто дух вышибло. И серию послематчевых пенальти отдали безропотно.
Алька махом взлетел на четвёртый этаж. Перед однокомнатной квартиркой, что снимала Светка, перевёл дыхание. Из-за двери доносился хриплый магнитофонный голос Джо Дассена. Стало быть, принимала любовника.
Алька позвонил, затем еще. Никакой реакции. Тогда он принялся жать на звонок, не отрывая палец, пока не расслышал приближающийся шелест тапочек. Под дверью задышали.
– Светка! – произнес он. – Извини, конечно. Но у меня срочно.
– У меня тоже было срочно, – проворчала Светка, но дверь всё-таки открыла. Под накинутым в спешке халатиком проступали контуры голого тела. Припухлое личико выражало крайнее недовольство. – Бестактный ты все-таки, Поплагуев. Хоть бы кончить дал.
Из комнаты в коридор выглянул мутноглазый мужичонка лет сорока пяти, обмотанный простыней. На животе простыня надулась, будто в нее завернули арбуз.
– Кто таков?! – грозно вопросил он, негодующе топнув босой ступней. При этом простыня соскользнула вниз, обнажив жиреющий, желтый на складках торс.
– Ну вот, пожалуйста. Чего и боялась, – Светка поддернула пальчиком опавший член. – Теперь попробуй заведи его заново.
Мужчина суетливо поднял простынку, прижал к бедрам и вызывающе наставил синеватый от бритвы подбородок на нового гостя. – А это зачем?
– Вторая смена, – отбрила Светка. – Тебя кто в коридор звал? А ну двигай назад на плацдарм и – чтоб, когда вернусь, стоял огурцом.
– Мы, Светочка, всегда! – любовник исчез. Плацдармом Светка называла большую двуспальную диван-кровать, занимавшую в разложенном виде две трети комнатушки.
– Не припомню, чтоб тебя прежде тянуло на антиквар, – съязвил Алька.
– Да не, Пашка ничего. Порядочный. Сапоги мне на «каше» купил и денег даёт. Говорит, любит… Ты-то с чем?
– С Гранькой беда.
– Да у этого идиота вся жизнь от рождения беда! – без паузы разозлилась Светка.
– Ты знаешь, где он сейчас?
– Откуда?! А то мне без жиденка этого заняться нечем. – Светка с чувством хлопнула себя по ляжкам, не обращая внимания на разъехавшиеся полы халатика. – Я его тут по дурости трахнула опять. Пожалела. Вот и прилип заново как банный лист. Семью ему воссоединить захотелось, идиоту. Теперь, похоже, по всему городу треплет. Ничего, пусть только объявится, я с ним поговорю!
– Поговорить тебе с ним, может, не скоро доведётся. В тюрьму его хотят посадить… – неприязненно сообщил Алька.
Рот Светки, приоткрывшийся для очередного ругательства, не закрылся. Так и застыла с двумя высунувшимися из-под губы передними зубками, словно ощерившийся зверек.
В коридор вновь выглянул слегка отрезвевший любовник. На сей раз – в полосатых трусах с лейблом «Ну, погоди!»
– Светик! Солнышко. Сколько можно? Я уж созрел… – он намекающе похлопал себя по низу трусов.
– Исчезни! – рявкнула Светка, будто обрадовавшись возможности сорвать раздражение. – Ты вообще чего по моей квартире шастаешь?!
– Как это?
– Жена знает, что ты здесь?! Кто мне хлестался, что разведется!
– Но это… может, не при посторонних?
– Кобелюга ты, – пригвоздила любовника Светка. – Только бы трахаться на стороне.
– Знаешь. Я тоже могу на твои взбрыки обидеться, – гость в самом деле начал пунцоветь.
Но разошедшуюся Светку тем не остановил:
– Вот и катись! Стращать он меня будет! А ну!
