Конечно, те самые комбинатовские деньги. Котька помнил о долге и даже пытался записывать расходы, в надежде погасить недостачу. Но после того как в жизнь его вошла Малиночка, плотину смыло. Голова кружилась, и он будто с горы полетел. Вместо погашения долга принялся черпать деньги из сейфа вовсе без счёта, бездумно.
И когда неделю назад Баулин вскользь сообщил ему о предстоящей сверке, Котька не то чтоб не услышал, но как-то упустил из виду. Собирался перехватить у безотказного Поплагуева. Но с утра не застал, а к вечеру опять стало не до того. Всё казалось – времени полно.
– Я тебя предупреждал, что будет ревизия? – Баулин потряс актом согласования. – Предупреждал? Так не взыщи!.. Вскрыли твой сейф! По документам – крупная недостача!
– Оп-ля-ля! – выдохнули за дверью. – Сонечка подслушивала.
– Сколько всего «привлечёнки» раздербанил?
– Почти всё. Где-то под три, – уныло признал Павлюченок.
Из соседней комнаты донеслось перханье.
– Один или?..
– Нет! – выкрикнул Котька. – Она ни при чем! Она не знает. Слово!
– То, что тягал, хрен бы с тобой, – все не без греха, – объявил Баулин. – А вот что меня подставил, – это тебе боком выйдет. Для начала заполучи по мордулечке!
Робик осклабился страшно, сгреб рубаху Павлюченка и – хлестнул его по щеке. Котька собрался ответить. Но тут заметил, что в квартирном проёме с бесстрастным лицом стоит сам Девятьяров. Готовность защищаться иссякла.
Не встретивший сопротивления, Робик принялся беспорядочно раздавать пощечины справа и слева, так что Котькина голова моталась, будто воздушный шарик, с которым резвится ребенок.
Косясь на первого секретаря, Павлюченок покорно сносил побои.
– Сволочь, не смей, сволочь, здесь же мой сын, – шепотом, ненавидя избивающего и себя самого, повторял он.
Из комнаты, откуда доносился детский плач, вбежала Сонечка.
– Пусти его, гад! – она лайкой повисла на руке Баулина и – зубами впилась в нее.
Робик, скривившись, инстинктивно стряхнул нападавшую, отчего Сонечку отбросило к ногам секретаря обкома, а выпущенный Котька кулем осел на пол. Боль несколько отрезвила Робика. Он слизнул кровь из прокушенной руки.
– Так что, в тюрьму тебя, вора, сдать?
– Как скажете, – безразлично произнес Павлюченок. – Надо – пойду! Осточертело всё!
– Не надо, не надо! – Сонечка вскочила, подползла к Девятьярову, обхватила за ноги. – Не надо! Вам же самим – скандал зарез. Чтоб в комсомоле – воры! Это ж какой всем позор! А надо, чтоб по согласию, – вроде беспорядочно, но донося что-то до секретаря обкома, бормотала она. – Да и потом – свои же вы, не чужие!.. Иди сюда, глупо́й!
Она ухватила мужа, с силой потянула рядом с собой на пол.
– Проси же! Проси!.. Откупишься. Отработаешь! Ну же!
Павлюченок, хоть и не пал на колени, но встал перед Девятьяровым с головой, покаянно склоненной.
Девятьяров пребывал в смутном волнении. И не покорствующий Павлюченок тому причиной. Истинное, давно не испытываемое томление ощутил он при виде обхватившей его колени женщины, возбуждающее дыхание которой ощущал на своём паху. Его дрожь почувствовала Сонечка. Подняла вопросительно глаза.
Девятьяров поспешно отстранился. Кивнул брату. Робик вытащил из-за пазухи пачку денег. Протянул Котьке.
– Держи, прошмандовщик! Сонька-то поумнее тебя выходит. Позор комсомолу и впрямь не нужен. Немедленно сдашь в кассу. И отныне ты мой личный должник. Можешь считать себя в долговой яме.
– На комбинате отработаю! – прохрипел Котька. Оборотился к Девятьярову. – Отпустите по добру! У друзей займу, в кассу взаимопомощи влезу. В две смены буду работать. За полгода отдам. Только разрешите вернуться.
Тот холодно смолчал.
– На комбинат, говоришь? – Робик расхохотался. – При твоих аппетитах ты и его разворуешь.
– Но я технарь! – прохрипел Котька.
– Можно и технарём, – согласился Робик. – На зоне, говорят, такие в цене.
Он насмешливо оглядел проворовавшегося приятеля. Отчеканил:
– Останешься в обкоме, пока не отработаешь!
Визитёры вышли, захлопнув за собой дверь.
Котька всхлипнул – от пережитого унижения и сознания собственного бессилия.
Сонечка на коленях подползла, обхватила за голову:
– Котенька! Что ж это такое? Первый ладно. Ему по должности положено. Но Баула каков оказался. Я тебе всегда говорила, какой он друг. Вот сам и увидел. И не плачь – ничего страшного, ты был достойный.
Котька обхватил жену, уткнулся в её плечо и – не в силах больше сдерживаться – зарыдал.
– Поплачь, поплачь, – утешая, она успокоительно поглаживала его по плечу.
– Я ж его взрастил! Я его в комсомоле двигал! – бормотал Котька.
– Вот-вот! Ишь какой бедовый выискался! Сам ворюга, каких поискать. И туда же! – соглашалась Сонечка. – Я и на суде, и где хошь, если что, подтвержу. Тем более при ребенке. Давай водочки принесу. У меня припрятана, – Сонечка хотела подняться, но Котька с силой обхватил ее.
– Не уходи. Ты не уходи, – бормотал он,
– Так как же… Объяснились. И вещи собраны.
– Нет, не уходи, – он принялся целовать поглаживающие руки. Голова была будто в огне.
