– Тогда что ещё?! Ведь вот она, новая жизнь! Свобода, которой ты, как никто, горбом и упёртостью своей добивался. Бери – не хочу!
– Это не та свобода! – негромко ответил Мещерский. Ухватив за «чубчик», вскрыл коньячную пробку.
– Опять не та?! – вскинулся Земский.
– Не закипай, Фёдорыч, – примирительно попросил Мещерский. – Рюмки можно попросить? – обратился он к хозяйке, старательно поджимая голый палец. Тамара, поставив перед гостем тапочки, поспешила к пузатому буфету – хлопотать.
– Указ о борьбе с алкоголизмом ещё не забыл? – спросил Мещерский. – А о нетрудовой деятельности, по которой меня посадить пытались?
– Да мало ли дураков, что глупые указы подписывают? – возразил Земский.
– Положим, указы подписывают дураки, – согласился Колдун. – Но те, кто им перо подносит, точно себе на уме. И хоть в тени, но знают, чего хотят.
– И что же?
Мещерский смолчал. В непонятливость Земского он не поверил.
Тамара меж тем накрыла наскоро стол.
– Давайте, мужики. За что там у вас? За встречу или проводы?
Как и предвидела, выпив, муж несколько расслабился. Заново разлил.
– Графиня, небось, уговорила уехать?
– Мама умерла, – просто ответил Мещерский.
Земский поперхнулся.
– Извини, не знал, – он укоризненно скосился на Альку. Выпили втроём – не чокаясь.
– Из-за неё и не уезжал. Одряхлела. Не выдержала бы дороги. А нынче ничто не держит.
– Ничто?! – Земский вновь погрознел.
Из кухни вернулась Тамара.
– Чёрт знает что! – от порога заругалась она. – Вы поглядите, какую дрянь продавать стали. И как я, дура, не досмотрела? Хлеб никудышный. Липкий, будто вовсе непечёный. Почитай, с войны такого не видывала.
Она в расстройстве швырнула на стол хлебницу.
– Правда, липкий? – внезапно заинтересовался Мещерский. Взял кусок. – И впрямь липкий! – Обнюхал. – Надо же, – один в один. Мякиш! Родимый ты мой, – с непонятной нежностью произнёс он. Резким движением стиснул и под удивлёнными взглядами принялся месить, спрятав меж ладоней.
– Гляди-ка, помнят руки, – похвастался он через полминуты. – Хлебушек этот мне жизнь спас, – коротко объяснился он.
Усмехнулся повисшему недоумённому молчанию:
– Ну, сами напросились.
Не переставая быстро перебирать длиннющими пальцами, принялся рассказывать.
Было это, страшно вспомнить, в сорок пятом. Когда графская семья, истосковавшаяся по Родине, в Советскую оккупационную зону въехала.
Семью тотчас арестовали. Сразу после ареста семнадцатилетнего Алексея Мещерского от родителей изолировали. Так что о судьбе отца с матерью узнал уж после освобождения.
Самого же его посадили в подвал, в одиночку. Следователь достался молодой, ретивый. Очень рвался раскрыть что-нибудь такое покруче, вроде глобальной шпионской сети. От Алексея потребовали подписать, что он корейский шпион и в СССР вместе с родителями приехал, чтоб выведать секреты Каспийской флотилии. И поскольку юный упрямец не признавался, к угрозам добавилось избиение. А выжил, потому что в Париже занимался лепкой.
– Понимаете, они утром давали кусочек хлеба – на весь день. Но я не ел его. Я целый день лепил из этого хлеба фигурки. Съедал уж перед сном. Назавтра они меня снова били, но хлеб все-таки давали, и поэтому я мог целый день лепить и не думать о них, – Мещерский засмеялся. Должно быть, по прошествии десятилетий это казалось ему забавным. – Понимаете, я о них не думал! Они меня пугали, а я лепил. А те, кто думал о них целый день, те наговаривали на себя, признавались во всём. И тогда их приговаривали. А меня, в конце концов, выделили в отдельное производство и упекли в Сибирь всего-навсего за незаконный переход границы. Наверное, чтоб в ногах не путался.
Оборвав рассказ, он раскрыл ладони. На столе стоял косматый, носатый, с широченной улыбкой и печальными глазами леший.
Все ахнули.
Мещерский поднял руку, чтобы прихлопнуть собственное творение, но сноровистая Тамара успела выхватить.
– Ещё чего? Если сам не заценил, пусть у меня живёт.
Она водрузила фигурку на сервант, и с расстояния стало заметно, что она чем-то напоминает создателя.
– И впрямь колдун! – подивился Земский.
Алька вскочил:
– Дядя Толечка, ты бы видел, что он из обычных пней делает!
– После… – не дал себя сбить Земский. – Ладно, сказитель. То преданье старины глубокой. А из-за чего ныне бежать намылился? Сейчас вроде пальцы на допросах не ломают.
– Да не бегу я, другое здесь, – возразил Мещерский. – Осталось мне этой жизни, если повезёт, 15–20 лет. Я художник. Мне кажется, нащупал направление, которое едва-едва пробрезживает. Кой-какие наработки сделал. Пока анонимно. Остальное – в мыслях, эскизах.
Жестом остановил зафырчавшего Земского.
– А не сделаю сам, рано или поздно другие подхватят. Просто я обогнал. Или состоюсь, и тем оправдаю своё существование, или кану без следа… Этим сейчас и живу. Здесь, в Союзе, ходу мне нет. Не член, извините-с! – он шутливо оттопырил губу. – Умру я, умрёт то, чем ныне живу.
Кашлянул, как бы меняя градус разговора.
