– Ты?! – на сей раз Клыш удивился нешуточно. Комсомол и вечный фрондёр Алька в его сознании не компоновались.
– А ништяк! Всё как раньше. Только теперь изнутри подрываю. Организовываю молодёжные центры досуга. На пару с Павлюченком и Баулой. У нас, пока ты по кишлакам мотался, Горби Россию поднял на дыбы. А наездник-то никакой. Того и гляди звезданёмся!
– Как тебя с такими мыслями в аппарате держат? – усмехнулся Клыш.
– Так перестройка – мели, Емеля. Меня там за Емелю и держат.
Алька беззаботно расхохотался. Почти как прежде. Разве что прежней бесшабашности не ощущалось.
Оська меж тем разлил коньяк по стаканам.
– Ну-с, благородные доны! За то, что снова вместе! – предложил он.
Чокнулись. Клыш без эмоций выпил. Отставил рюмку. Алька внезапно, как с ним бывало, разозлился.
– Ну, будет изображать! У нас тут неделю как новый кабак открылся, весь город рвётся. Так что натягивай портки и дуем на посиделку. Там под водочку и юных тёлочек оклемаешься.
– В кабак так в кабак, – равнодушно согласился Клыш. Вышел переодеться.
Алька и Оська переглянулись. Показушное оживление схлынуло.
– Мертвее мёртвого, – определил Алька.
Оська кивнул.
– Чего он там, интересно, навидался? – он озадаченно потрепал медные свои вихры.
Ближе к восьми вечера взнервлённая толпа желающих попасть в новомодный ресторан «Лазурь» с глухим рыком накатывала на высокое крыльцо. Но будто волна о мол разбивалась о табличку «Мест нет» на запертой входной двери.
Опытный Алька провёл друзей через служебный вход и подсобку.
Местечко в забитом битком зале нашлось благодаря пассии Альки Поплагуева метрдотелю Людке Пичуевой. Она выволокла из подсобки колченогий столик, втиснула в узкое пространство у распахнутого окна, так что трое приятелей оказались едва не локоть к локтю с соседним столом, за которым отдыхали трое мужчин, уже навеселе. По особому вниманию к ним метрдотеля и официанток видно было, что гости эти особые. Штучные.
Пили соседи крепко. Поначалу доносились отдельные, вполголоса, несвязные фразы. Но разговор с каждой минутой делался горячей, сбивчевей. Наконец, кто-то буркнул в сердцах: «Посажу по сто восьмой, – и все дела!»
– Менты, – шепнул острослухий Алька.
Клыш это понял с самого начала. Возвышавшийся над остальными громила со сломанным, вдавленным носом, был тем самым мильтоном, от которого улепётывал он по подвалам Дома шёлка.
Впрочем, самим им было не до посторонних. Даже если посторонние – менты. Как когда-то, оказавшись втроём, они торопились поделиться пережитым за время разлуки. В этот раз «бурлили» Алька с Оськой – стремясь растормошить понурого товарища. Перебивая друг друга, перескакивали с одного на другое. Оська, которого выпивка превращала в говоруна, будто резьбу сносила, безостановочно рассказывал о наболевшем – о комбинате. Началась реконструкция. Он вслед за Земским настаивал на создании цеха пропилена. Образовалась глухая оппозиция во главе с главным инженером Горошко. Тот, вышедший из корда, за корд и стоял. Но сопротивлялся вяло. Всё продавливал авторитет Земского. Увлечённый, Оська брызгал слюной, даже потянулся за салфеткой, намереваясь показать расчёты.
Мимо столика прошла светловолосая девчушка.
– Гляди-ка, на Туську похожа! – заволновался Алька. Подружек Алька менял часто. И критерием выступало: насколько похожа на Наташку. Чем больше видел сходства, тем страстней делался. Но и тем быстрее остывал, разочарованный.
Алька, казалось, оставался тем же: немного шалым, искрящим фантазиями, гораздым на розыгрыши, ухахатывающимся по пустякам. В нём по-прежнему будто светил фонарик. Но с Натальиной смертью фонарик этот чуть потускнел. Батарейка подсела.
– Что ж мы всё с Оськой языками чешем! – рассердился он. – О себе расскажи. Куда теперь? В Комитет, конечно!
Клыш посмурнел.
– Понял, – не нашего ума дела! Тогда хотя бы как в Афгане воевал, можешь поделиться? Ждём боевых эпизодов. Моджахеды. Чёрные акулы.
– Груз двести не хочешь? – огрызнулся Клыш. – Давайте уж лучше о бабах, – взмолился он. Но подвыпивший Поплагуев наседал, засыпал вопросами с подковыркой, хоть деликатный Оська то и дело дергал его за рукав.
– Что ж ты ему будто поджившую заусеницу заново расковыриваешь! – прошептал он.
– Нет, пусть живописует корешкам! Может, он втихаря мусульманство принял.
Данька скупо отнекивался, пытался сменить тему. Наконец, когда стало вовсе невмоготу, Клыш поднял пустую рюмочку, повертел, высунул руку в окно и – отпустил. Снизу, с асфальта, донёсся мелодичный звон.
– «Ля»! – определил Клыш.
– Что? – Алька прервался.
Клыш взял следующую рюмку. Призывая ко вниманию, приподнял палец и – отпустил.
– Дзинь! – донеслось с асфальта.
– «Ля-я»! – протянул Клыш.
– «Соль»! – с полоборота подхватил Алька. – Говорю вам – «соль»! Но, если бросить посильнее, можно разогнать до «ля»!
Он протянул ещё одну. Клыш швырнул и её – уже с силой. Донесся рассыпчатый перезвон.
– Всё-таки «соль»!.. А что, если?.. У этого стенки тоньше.
Алька выплеснул на пол остатки минералки из фужера, протянул:
– Масса на ускорение должна дать «ля»!
Клыш принял бокал, перевесил руку через подоконник.
