Оська, вспомнив, что Светка на сегодня взяла отгул, заторопился домой. Зато Алька был востребован. Его наперегонки приглашали две девушки. Он не отказывал ни одной, пустив дело на самотёк. И поначалу даже назревала женская ссора. Но потом как-то само собой рассосалось: исчезли все трое.
Меншутин и Клыш переместились за соседний, подставленный столик. Меншутин вяло поколупал куцую, заветревшуюся закуску, ловко ухватил за хлястик пробегавшего мимо набриолиненного официанта.
Тот дёрнулся, резко извернулся. Увидел перед собой начальника уголовного розыска.
– Борис Ермолаич! – озлобленное личико его ужалось в сладостный кукиш.
– Ты чем угро кормишь, поросёнок? Жрать невозможно, – рыкнул Меншутин. – Найди что-нибудь поприличней. Рыбки какой. Или по шницелю. Живо, Тимоша!
– Да откуда ж, Борис Ермолаич? – Тимоша проникновенно приложил руки к груди. – Конец вечера. Кухня вот-вот закроется. Разве что огурчиков с помидорчиками нарубить.
– И водки добавь! – согласился Меншутин.
Недобро посмотрел вслед.
– Видал? Для начальника угро у него пожрать нет.
– Но в самом деле – вечер на излёте, – урезонил его Клыш.
– На излёте! Только прежде – разбился бы в пыль, а достал. Я его от тюрьмы отмазал. А ныне ишь ты, года не прошло – на излёте!
Меншутин ухватил Клыша за лацкан. Придвинулся вплотную.
– Вся страна на излёте. Эх, Данька! Пока ты воевал, у нас здесь всё маткой наружу вывернулось. Хрен знает, куда катимся. Сам-то куда думаешь податься?.. В милицию не хочешь? Нам следаки позарез нужны.
Вот уж о чем Клыш вовсе не думал.
– У меня ещё два года учёбы, – ушёл он от ответа. – Да и не по мне это – за ворьём гоняться.
Меншутин обиделся.
– Не того пошиба, стал быть! Так и воры нынешние другого пошиба стали. Прежнее ворьё на задний двор задвинуто. Предприниматели какие-то мутные грибами из-под земли попёрли. Говорят – новая экономика. Может, и так. Только пены вокруг полно. Поди разберись, кто нужен, а кого к ногтю бы, как вшу… Да вот, главный грибник! – он посмурнел.
В ресторан вошел Саша Лапин. Рослый, крупный, в «ловкой» тройке. С золотыми часами на цепочке. В руке – вишнёвая трость с янтарной львиной мордой.
За плечом его вырисовывался официант Тимоша. Данька подметил, что спесивый Пуринашвили, разглядев вошедшего, принялся глубоко кивать, ловя ответный взгляд.
Лапин неспешно огляделся. Тимоша подступил, припал к уху, кивая на «ментовский» столик. Лапа поколебался. Помахивая тростью, подошёл к столику Меншутина. Окатив ароматом добротного мужского одеколона «Кремль». Безразлично мазнул взглядом по его соседу. То ли не узнал, то ли не счёл нужным признать.
– Здорово, мент. Слышал, искал.
– Здорово, Лапа.
– Могу присесть?
– И присесть, и сесть. В зависимости от результатов.
Лапа достал крупный носовой платок, протёр сиденье.
– Никак пугать надумал?
– Чего мне тебя пугать? Посажу, так разом.
– Ой ли? Новой крови на мне нет. Во всяком случае, считанной.
Лапа приподнял графинчик, взболтнул:
– «Палёнка». Да и закусон, будто в прежние времена в сарае под «гнилуху» за девяносто две копейки, – он брезгливо поддел на вилку заветрившуюся докторскую колбасу.
Обидчивый Меншутин заиграл желваками.
Чокнулись. Выпили.
– Работать, наконец, устроился? – буркнул Меншутин.
– Да я и не переставал. Как и раньше, в ночную. Зарплата сдельная, – с нескрываемой издёвкой ответил Лапа.
– Меня Лапой кличут, – пояснил он – для Клыша. – Есть мало́й брат. Задорный пацан. Вот у него кличка – Лом. Мозгов не хватает, так норовит на силу взять.
Перевёл потяжелевший взгляд на Кибальчиша. – Но лом, если по делу, – ты, Боб. Прёшь танком. Ни вправо, ни влево! А жизнь меняется. Новых подходов требует. Я так, наоборот, нынче старорусским искусством проникся. Картины, иконы. Особый дух старины. Припадаю и – такая благостность делается.
– То-то по области церковные кражи пошли! – Меншутин ухмыльнулся.
– Странный у нас базар, – разочарованно протянул Лапа. – Бакланишь по городу невесть что. Или забыл, кому обязан? Если б я тот гоп-стоп на себя не взял, ныне не кумом бы восседал, а на зоне чалился.
– Ты меня на слабо́ не бери! – узкие губы Меншутина сошлись в скобку. – Гоп-стоп ты на себя
– Не опасаешься мне такое? – полные, красиво очерченные губы Лапы побелели. – Я ведь памятливый.
– Чего мне тебя опасаться? – Меншутин пренебрежительно сцыкнул. – Под тобой кодла, а за мной – фронт! – он повел плечами. – И шпану вокруг тебя вскоре пересажаем. Того же твоего Ломика. Вырастил бандита подстать себе. В городе один хозяин должен быть!
– Ты?
– Не ты же.
Они сцепились взглядами.
Первым отвёл глаза Лапа. С той же блуждающей ухмылкой подлил себе водочки, пригубил.
