Впрочем, пару лет назад удача коснулась его, – на встрече выпускников случилось познакомиться с вдовой заместителя министра. Ладный майор, улыбчивый, нескушный, к месту шутящий, ловкий гитарист, приглянулся притомившейся от траура моложавой сверстнице. А поскольку Окатов умел быть и в меру настойчивым, и одновременно терпеливым, то и удалось стать любовником «министерши». Его пижама, бритва, лосьоны перекочевали в одну из квартир высотного дома на площади Восстания. Отныне каждую пятницу, после работы, торопился Окатов на поезд до Москвы. Возвращался в понедельник на первой утренней электричке. Он жаждал вовсе перебраться в Москву. Истосковавшаяся вдова, в свою очередь, привязалась к ловкому любовнику. И даже изредка, аккуратно, выводила на люди – в московские компании. На вечеринках знакомые, среди которых не было никого младше полковника, сканировали незнакомого майора взглядами. Присматривалась и сама генеральша. Но связать судьбу с провинциалом не торопилась.
– Помоги перебраться в Москву. С твоими-то связями. Будем навеки вместе, – не выдерживал иногда Окатов.
Взгляд умной генеральши делался настороженным.
– Я не могу просить за заурядного майора, – возражала она. – Но могу ходатайствовать за человека отличившегося. Удиви!
– Раскрыть убийство? – прикидывал Окатов.
Любовница кривилась:
– Кому нужно убийство? Нам нужно резонансное дело. Такое, про которое докладывают министру.
– Да где его взять в провинции? Разве что новый Чикатило объявится, – пробовал отшутиться Окатов.
– Об этом можно только мечтать, – суховато иронизировала генеральша.
В прошлом году возникло дело, уцепившись за которое можно было взметнуться аж до Москвы. Министру о нем доложили бы точно. Группа антисоветчиков в праздник сорвала красный флаг и, горланя «Боже царя храни», прошла маршем мимо здания обкома партии. Антисоветчики наверняка липовые. Похоже, просто упившиеся обалдуи. Но по фабуле – антисоветчина в хрустальной чистоте. И, главное, опередив комитетчиков, почти взяли сами. И на тебе – упустили.
И корпи, неудачник Окатов, снова-заново районным майором. Даже не начальником райотдела, а всего лишь безликим и.о. на время отсутствия руководителя. Правда, отсутствия длительного. По стране гремело «хлопковое» дело, и подполковник Трифонов был откомандирован в комплексную союзную бригаду к Гдляну и Иванову. Скоро уж год как. Но и шансов проявить себя за этот год не появилось.
Жизнь в стране меж тем менялась стремительно. Забурлила новая экономическая политика. В этой пене, будто мыльные пузыри, возникала и множилась новая, невиданная напасть – индивидуальные предприниматели. Исполкомы их регистрацию поставили на поток. Без задержки. Но видел внимательный Окатов и другое – также без задержки то там, то здесь
Вразумила вхожая в круги генеральша. В силовых структурах, объяснила она, происходящее расценивают как путь к развалу экономики. Нувориши, если оставить безнаказанными, развалят колхозы, затем государственные предприятия. А там, глядишь, – и державу. МВД собирает данные для выступления министра на пленуме ЦК. Самые оглушительные факты лягут в основу тезисов доклада. И если найдёшь и посадишь такого, то прозвенишь на всю страну.
– И насколько громко?
– Достаточно, чтоб мои друзья перестали смотреть сквозь тебя.
Окатов затребовал данные по экономическим преступлениям на территории района.
Долго искать не пришлось. Фигура обнаружилась круче некуда. Не то чтоб по области, по Союзу второй такой экзотики не сыщешь. Граф Мещерский, по кличке Колдун, многолетняя заноза не одного поколения обхээсников. Родившийся в Париже в 1928 году сын белоэмигрантов по окончании Второй мировой войны был задержан вместе с родителями при попытке нарушения государственной границы СССР. Отец – старший граф Мещерский – и мать как засланные шпионы осуждены на длительные сроки. Мещерского-младшего, видимо, учтя юный, семнадцатилетний возраст, осудили всего-навсего за незаконный переход границы. На пять лет.
Освободили молодого графа в начале пятидесятых – с поражением в правах. Не то чтоб вернуться во Францию, даже въезд в столичный регион был запрещён. Поселился в провинции, где и принялся вживаться в новую, советскую среду.
Окончил заочно иняз пединститута, там же устроился преподавателем на кафедру иностранных языков. Но через несколько лет был уволен. Кажется, со скандалом. Это оказалась единственная попытка Мещерского влиться в ряды советских служащих.
Все последующие годы организованного коллективного труда он чурался, предпочитая частный промысел.
