Ты ведь не испытываешь ревности, Шани.
Ты тонешь в ярости. И эта ярость кипит в тебе поющими феромонами, чем-то безумным и древним, тяжелым, монолитным, будто вековая печать запертого подземелья, словно ты – узница собственных желаний, готовая убить ни в чем не повинную женщину только лишь из-за своей скуки.
Плохая девочка. Очень и очень плохая девочка без намеков на хорошие оттенки; да, тот самый златокудрый ангел, что жертвует всем встречным попрошайкам на улице и оставляет официантке чаевые, превышающие стоимость заказа только лишь из-за: «какие у вас красивые глаза!».
Какие у вас красивые глаза, мадемуазель Лоуренс. Светлые, большие, но настолько испуганные, что смотреть больно – обычно девушки смотрят на Шани иначе, совсем иначе, но Элизе Лоуренс не повезло оказаться в черном списке лишь из-за того, что она вздумала крутить с опекуном одной маленькой избалованной вампирши. Не так ли?..
Шани издает какой-то заинтересованный хмыкающий звук и небрежно ведет тонкими узкими пальцами по подбородку замершей женщины, а затем, улыбнувшись ей жутковато-ласковой усмешкой голодной акулы, снова вцепляется в её горло, на этот раз не выпивая кровь, а просто разрывая кожу в попытке быстрого, но вполне мучительного убийства.
И у неё бы, наверное, вышло, если бы не Ник.
Вампирское чутье подводит Шани всего лишь на пару секунд, но мужчине этого хватает, чтобы броситься вниз с лестницы (она видит это краем глаза) и схватить её за талию в попытке оторвать от рыдающей мадемуазель Лоуренс, но девчонка не спешит сдаваться так рано, приглушенно и разъяренно шипя бешеной коброй и отчаянно сопротивляясь цепким жестким рукам Ника, оттаскивающим её от выпитой жертвы.
— Нет! – едва ли не на ультразвуке взвизгивает вампирша, бездумно дергаясь в руках Ника, — отпусти! Я не закончила! Отпусти!
Шани гневно щелкает зубами, будто зверь и шипит, выдираясь из кольца объятий с нечеловеческой безумной силой, намереваясь закончить начатое, но Ник не позволяет ей сдвинуться и на сантиметр – он старше, сильнее и опытнее, и Шани д о л ж н а его слушаться, но вместо этого плюется ругательствами на французском диалекте, перемежая все издевательскими посвистываниями.
Не в её смену, Ник. Она добьет её прямо сейчас, не потому что голодна, а потому что так нужно, черт побери! Нужно избавиться от этой идиотской человеческой обузы, проникшей к ним в дом паразитической заразой, смеющей пятнать все своим мерзким вонючим запахом человека.
Хрупкого и ломкого человека, кости которого так легко дробятся в железных клыках вампира.
— Отпусти меня, я хочу добить её! – рычит Шани злобно, неудобно выворачивая шею и стараясь заглянуть опекуну в лицо.
Шани крутится в его руках юлой, пока Элиза Лоуренс опирается на дрожащие руки и тщетно пытается отползти прочь, зажимая ладонью кровоточащую жуткую рану на разорванной шее, стремясь унять текущие алые дорожки, пятнающие чистый пол.
— Дай мне избавиться от неё, она мешает нам! Она мешает нам с тобой! – убежденно вещает Шани, а потом лягает не ожидающего этого Ника в колено пяткой и, яростно взбрыкнув, оборачивается и неумело вцепляется зубами в его плечо.
Элиза Лоуренс вопит как дурная, пока Шани стремительно атакует собственного опекуна в попытке вырваться из его рук и наконец-то добить уползающую преподавательницу.
Отпустит или нет?..
========== 7. ==========
Шани Эйвери далеко до садистки, как бы ей не хотелось признаться в обратном (а ей определённо не хотелось). По человеческим меркам она давно бы стала серийной убийцей и вполне осознанной личностью в свои двадцать с чем-то, но по правилам вампирской аристократии вся её дерзкая убийственная лживость сладостной юности – всего лишь игра молоденькой хищницы. Так, щенок с режущимися зубками, которого надо кормить четыре раза в день, выгуливать на улице и не забывать чесать за ушком, чтобы он не казался брошенным. Этому Джоанну мать ее Честершир должны были научить родственники — безымянный отец или пропавшая мать, может, тетушки или прочие члены семьи, но вышло так, что этому ее учил Ник.
А Ник очень хороший учитель. Жаль только, что все-таки слишком сильно подвержен нежности и возможному состраданию, которое, безусловно, выводит ее из себя прямо сейчас волной чистого недовольства.
Как же так, Ник?..
Джоанна была рождена на стыке тягостных времен гражданской войны в тысяча восемьдесят пятом году; она – олицетворение греховности происходящего, которое скалится соблазнительной клыкастой усмешкой с поверхности богохульных икон. Ей бы пошло средневековье, а к лицу вместо дорогих украшений — эпоха томного джаза. Она бы могла с успехом стать ровно как фавориткой при жестоком короле, так и джазовой певицей в нуарных платьях, танцующей среди толпы где-то в вест-инде, не зная собственного имени и прошлого.
У нее так много путей, что выбрать один просто нереально!
