Девчонка тут же вцепляется длинными острыми ногтями куда-то в область верхней части бедра Ника, захватывая в кулак ткань штанов, как будто в поисках непонятной опоры. Вздергивает светлые брови вразлет вверх, слегка наклоняется всем корпусом вперед, прижимаясь нежной щекой к его правому плечу и ведет языком по линии нижней губы, словно пробуя саму себя на вкус со светским интересом вечно голодной хищницы.
Интересно, а мадемуазель Лоуренс вкуснее, чем кажется?
— Дома у себя дверьми хлопать будешь! — мгновенно крысится вампирша, стоит учительнице упорхнуть обратно в спальню со второго или третьего приказа, а сама, наконец, отлипает от горячего тела Ника с мрачноватой неохотой и напоминает надутую всеми недовольную золотистую тучку с совершенно нехорошим взглядом.
— Да что ты как с цепи сорвалась?
— Ничего я не сорвалась, — цедит она сквозь зубы, пиная мыском ноги в белом носке его голень (не особо нежно, но и не особо грубо, скорее уж с ярко выраженным недовольством).
И все было вполне ничего, пока Ник не открывает рот. Точнее, не так.
Шани на самом-то деле ненавидит ссориться со своим опекуном — она редко чувствует себя виноватой и не менее редко действительно расстраивается, но каждая склока заставляет её чувствовать себя немного не в своей тарелке: ты могла быть нежнее, Шани; ты могла быть вежливее, Шани; ты могла бы не делать ему больно своей беспечной неусидчивостью, Шани.
Но что ей поделать с самой собой, если в пустой светловолосой голове нет ни намека на приличия, мораль и серьезность? Что поделать с самой собой, если каждое её слово тянется карамельной сладостью игривой усмешки; каждая фраза — призывный флирт, а вместо продуманности всё отдается на волю случая.
Она чертов хаос и неизбежность принятия легкомысленности как смысла жизни; она солнечный ветер, колышащий тонкие колосья пшеницы в поле; она безжалостность серпа из золота, вскрывающего людские глотка во имя солнца; она…
Ну, в данный момент она напоминает разъяренную кошку с отключенным инстинктом самосохранения.
— Она будет здесь, сколько будет необходимость и тебя никто спрашивать не станет. Можешь идти к Лоре. Да ты и так к ней бы пошла, даже не получив моего согласия. Сбежала через окно там или заднюю дверь. Так что теперь тебя держит? Иди куда хотела, ты ведь мне ничего не должна. Держать не стану. Ты свободна, Шани. Делай что хочешь.
— Ну и вали! — яростно выкрикивает Шани, некрасиво кривя лицо в оскорбленной гримасе, — только не надейся, что я еще хоть раз появлюсь здесь! Ноги моей в этом доме не будет!
Она несколько раз открывает и закрывает рот, судорожно ловя воздух, прежде чем резко развернуться на пятках и рвануть к выходу, не оборачиваясь на Ника. Хватает с пола сброшенный ранее розовый рюкзак и судорожно забрасывает на плечо, в наглую вытаскивает из карману пачку с тонкими вишневыми сигаретками и даже не обувается нормально, лишь хватая кроссовки за ягодно-розовые шнурки и нервно засовывает в портфель, выскакивая из дома с такой яростью, будто ошпарилась.
А два камня, летящие в окно спальни (это раз, тонкий звук дребезжащего стекла); и в окно тачки (яркий звон осыпающихся осколков) — это вовсе не месть за обиду. Совершенно нет.
========== 4. ==========
За окном мазками неумело-ленивого художника разлилась глубокая бархатная ночь, поющая сонмом тягучего церковного хора в голосах заунывных птиц.
Шани лежит в разворошенных белых простынях, будто в гнезде – сонная, разморённая усталостью, томная. Тонкие лучи включенного торшера отбрасывают длинные черные тени на стене и танцуют какой-то совершенно диковинный танец, путаясь в облаке сигаретного дыма как в тумане, пока она болтает ногой в порванном белом носке. В левой руке, между средним и указательным пальцем зажата клубничная полоска сладкой сигареты, которую Шани иногда подносит к губам. Пепел серыми хлопьями падает на постель и её юбку, пачкая ткань грязью переживаний; Шани пялится на Лору.
Лора красивая. Очень красивая. Будь Шани человеком, то она бы, наверное, влюбилась в неё: в звонкость игривого голоса, в мягкость шелковистых темных волос, в горячий запах белой кожи, в многообещающий блеск красивых светлых глаз, в томность плавных движений. Жаль конечно, что она вампирша. Чудовище, жадная кровожадная тварь, дура с легкомысленным подходом ко всему, всегда, постоянно. двадцать четыре на семь и всякое такое.
Лора напевает себе под нос тихую мелодию какой-то колыбельной, молоком льющейся из новенького зеленого магнитофона с забавными наклейками кроликов, пока Шани бесстыдно курит в её постели и молчит.
— Каждую рану следует прижигать смехом, Шани. Давай танцевать?
Шани улыбается, когда они танцуют: Лора опускает голову ей на плечо и перебирает узкими длинными пальцами выбившиеся из небрежного пучка блондинистые пряди, а она ведет костяшками по изгибу её красивой лебединой шеи, задевая ногтями вены.
На вкус она напоминает сладкий гречишный мед.
— Хочешь помнить обо мне, Лора?
Лора тонко улыбается в ответ.
— Больше всего на свете, Шани.
========== 5. ==========
