Я стряхнула с лица волосы и громко выдохнула. Лучше бы он ушел. Прямо сейчас. Я не была чертовым солдатом и не умела держать себя в руках, особенно если дело касалось Кары. Но капитан положил мне одну руку на плечо, другой сжал локоть, пытаясь заглянуть в глаза. И если бы я была к нему привязана, то наверняка прижалась бы к нему всем телом, до того паршиво было на душе.
– Я комитетник, но боюсь за народ. Враг и тем, и другим.
Где-то я уже слышала эти слова.
Он опустил руки, ожидая моего ответа.
– Удачи, – с чувством сказала я. – Теперь вы тоже знаете слишком много.
Еще никогда в жизни я не чувствовала, чтобы меня понимали так сильно.
Почти весь день обсуждались стратегии, наилучшие варианты развития событий. Вахо оказался весьма разумным руководителем, очевидно, служившим в вооруженных силах, но в силу некоторых обстоятельств вылетевший оттуда. Он рассматривал каждую операцию каждого сектора по нескольку часов, так что к концу дня наши головы, казалось, готовы расплавиться от потока информации. Мы все слушали внимательно, улавливая то необходимое, что впоследствии могло бы спасти жизнь. Капитан прочел внушительную лекцию об использовании специальной радиоточки, которую ему удалось зашифровать не неопределенный срок. Он показал, как это работает на трех устройствах, предупредил об опознавательных сигналах и о том, что необходимо сразу умолкать и отключаться, если количество слушателей незапланированно выросло или снизилось. Работа с техникой требовала особой осторожности, учитывая спутниковые технологии последних лет и неограниченные возможности Комитета в слежке.
Покинули мы то место на вторые сутки. Тот парень, используя свой компьютер, сказал, что в Третьей провинции возле Голубых озер люди подняли очередное восстание, и что на границе провинций у нас могу возникнуть проблемы. Третья провинция, под землей которой мы находились, являлась местом рождения Президента. Когда-то Мун говорил: «Он сгубил свою землю, свой народ, и эта земля погубит его». Этот мудрый старик как в воду глядел: заговор состоялся.
Сюда мы ехали неосведомленными глупцами, а возвращались обреченными солдатами.
На пути не возникло трудностей, как все того опасались, но мы знали, что поплатимся за это сполна. Автомобиль пришлось оставить на границе с нашей провинцией, где его подберет капитан или тот, кому он принадлежал. Дальше шли пешком. Перед глазами стояли родные горы, те, что, казалось, должны изничтожить смуту; но в сердце теплилась тяжесть. Я думала о Каре и о капитане: о том, насколько трудно ей дался этот переезд, о том, с какой легкостью она оставила всех нас – и в особенности, меня; о том, с какой хитростью действовал капитан – настоящий комитетник, и как ловко обеспечил ее всем необходимым. Герд славно сработался со всеми, подключив к этому еще и Киану. Как подло с его стороны! Впрочем, никто не знал, что мы с Киану впоследствии найдем общий язык. но я злилась на него за то, что он отнял у меня то единственное, что делало меня счастливой – Кару. А после попытался занять ее место. Теперь я с отвращением вспоминала о том единственном поцелуе и его неоднократных заверениях, будто моя жизнь что-то для него значит. Для всех них единственное значение имели приказы Герда. Когда он велел им куда-то ехать или что-то делать, они не думали о чувствах своих или чужих; и это было наше главное отличие. Несмотря на всю мою эгоистичность, крикливость и необузданность, я слишком часто думала о какой-то несуществующей, почти мифической морали, которая отравляла всю мою жизнь.
Наверное, это были бдения уже не ребенка и не девушки, но молодой женщины, осознающей всю несправедливость революционного времени.
В те часы, понуро опустив голову и передвигая ногами, я жалела только саму себя – брошенную, одинокую, дикую. Я не умела управлять чувствами, которые никто еще у меня не отнял, боялась натворить глупостей и вообще боялась всего на свете. Именно поэтому в Метрополь отправили Кару – ее выдержке, умению и смекалке позавидует любой комитетник; именно поэтому мне еще ни разу не поручили важной миссии – мои действия не подчинялись ожиданиям Герда; и именно поэтому я мучилась одиночеством – таким сладким и таким жестоким, – потому что каждый раз убегала от того, кто мог бы сделать мою жизнь немного лучше.
Пока все шагали в полном молчании – даже поодаль друг от друга – я сверлила взглядом спину Киану. Я видела его темные волосы и бледную кожу рук и затылка. Я видела кончики его пальцев – стертые во имя грешной идентификации. Я помню, как вернулась однажды от тетки и услышала сдавленные крики, а потом увидала сквозь щель в двери, как Киану вгрызается зубами в тряпку, чтобы заглушить эти крики, а Герд с помощью какого-то инструмента стирает с подушечек пальцев какие-то жалкие генетические дорожки… А потом в темноте он сидел где-то на заднем дворе с перевязанными руками – на него истратили настоящий белый бинт – и с трудом касался кирки, лопаты или еще какой сельской утвари. Жалкое зрелище. И, вероятно, жестокое; но этой грани мне уже не понять.
