А сейчас его высокая фигура шествовала прямо передо мной, и я думала о том, что ему, вероятно, досталось больше всех. Он стал правой рукой Герда, но всегда превосходил нас по всем параметрам. Он быстрее всех бегал, плавал, взбирался на горы, удил рыбу, убивал зверей, точнее метал ножи и проворней попадал пулями в цель, лучше всех дрался… если знал, во имя чего вершит это. Вот оно, главное препятствие: если цель казалась ему недостойной, он отказывался. И ему плевать было на то, что скажет Герд: выгонит ли его, убьет или отправит еще к худшему наставнику. И если я все это время плыла по течению, пытаясь время от времени помогать тетке, сестре и жадно выхватывая полученные слова Кары, то он все это время ради чего-то боролся. Боролся уже давно, еще раньше, чем уехала от нас Кара…
Но когда мы подошли к дому, и все разошлись по своим углам, я одернула его за рукав и спросила то, что зрело во мне с той последней встречи с капитаном:
– Почему ты не сказал, что отвез Кару?
Киану повернулся ко мне, как всегда держась немного более прямо, чем это делает любой солдат, и в его глазах плескались отголоски вселенской усталости. Я пожалела о заданном вопросе.
– Как ты узнала? – он протер пальцами глаза, и мы задержались у входа в дом.
Я стала кусать губы.
– Мне сказал капитан… он сказал, что работает с Гердом уже давно. Почему ты не сказал тогда, что отвез ее к капитану? Это он занимался ее внедрением в Метрополь. Мне так важно было знать, что с ней все в порядке…
– Я бы не слишком верил его болтовне, – раздраженно ответил он.
– Я знаю, что это правда. Почему ты злишься?
– Потому что Герд велел мне молчать, и ты это знаешь! Никто до сих пор не знает, кто ее туда доставил и кто устроил, а если что-то и знают, так это глупые догадки. И все правильно: если кого-то из нас схватят комитетники, меньше наболтаем. А ты ведь не хуже меня знаешь, что все это реально.
– Но я же… просила… – произнесла раньше, чем подумала. И сильно об этом пожалела. Нас с ним больше ничего не связывало – по моей милости – и он не обязан был раскрывать мне карты. – Извини… не просила.
– Я не могу его ослушаться. И если он прикажет тебе что-то сделать, ты тоже не ослушаешься. И тогда
Мы сидели в молчании, снова не понимая друг друга: он – в силу того, что был истинным солдатом, я – потому что поддавалась остаткам чувств. Это было глупо: скала сталкивалась с рекой, лишь причиняя друг другу боль. Но вдруг он выпалил, как на духу:
– Кая, ты столкнулась со всем этим слишком поздно, чтобы это тебя изменило. Когда я увидел тебя в первый день, то подумал: «Она такая наивная и непосредственная – как ребенок!». Сначала я презирал это в тебе, а потом хотел защитить. Все они – Ной, Нат, Орли, Руни, Кара – были… пустыми. Жестокими. Они с легкостью метали ножи и убивали зверей. И я их даже побаивался. а ты все время кричала, как мы можем так поступать. И тогда я подумал, что, наверное, это правильно. Правильно, когда заботятся и чувствуют боль или радость. но для всех нас было слишком поздно. нас уже воспитали такими, и даже если мы отличаем добро от зла, то все равно делаем зло. Потому что по-другому не можем. А Герд, он разглядел в тебе то, что я пытался отрицать – бунт. Ты первопроходец – и всегда была. И если ты думаешь, что главный здесь я, или Кара, или бог весть кто еще, так знай: нас поведешь ты. Меня вырастили в мысли о великой цели. Тебе этого не понять. У тебя в душе живет любовь к близким,– любовь человеческая, а не страстная, безумная идея.
– Киану…
– Нет, подожди. Пойми, что мне это внушили, – нам всем это внушили, – и с этим практически невозможно бороться. Хуже того: мы это прекрасно понимаем. Это и была его цель, Кая, – вырастить нас такими, потому что ни один наемник, ни один комитетник не пойдет на то, на что вынуждены пойти мы.
Он умолк, сильно вдохнув. А я, утомленная последними событиями, пыталась осознать смысл его слов.
– Ты не обязан был меня защищать.
– Видишь: теперь ты отгораживаешься от всего человеческого. Нет, Кая, кто-то должен восстанавливать справедливость. И жаль, что это будешь ты.
– О чем ты?
– Ни о чем.
– Киану!
– Ни о чем, Кая! – взбеленился он. Он впервые повысил на меня голос, и я поняла: он снова знает что-то, о чем не знаю я.
– Герд никогда в жизни не позволит мне участвовать в какой-то операции. Я вообще не понимаю, для чего он взял меня к себе. я вам насмешка – и урок. Чтобы не бунтовали зря.
В дверях показался Нат и, заметив наши подавленно-печальные лица, опущенные долу, с разочарованием произнес:
– Капитан настроился на радиоволну. Он говорит, правительство готовится бомбить рабочие провинции, чтобы подавить восстания.
С того момента начался настоящий ад.
