Эта мысль не покидала и меня. Что делать, когда Отражённый Феникс потребует при всех вынести судейство? А что если он увидит портрет убийцы, да и припомнит, что рисовал его в такой-то день? Дату поединка знает весь ресторан, а воспроизвести рисунок он сумеет когда угодно.
Вошедший слуга неожиданно сообщил о приходе учителя Тана. Я хотел было ретироваться, но, взглянув на префекта, побоялся об этом даже говорить: в его облике произошла мгновенная перемена, и он обрёл какую-то пугающую суровость. Впрочем, она была адресована не мне, а моему школьному учителю, на которого с порога обрушились грозные речи о том, что раздоры и интриги среди гостей наносят оскорбление хозяину. Ядовитый Тан слушал в напряжённом полупоклоне. Слушал внимательно, стараясь уловить суть обвинения и, кажется, просветлел лицом, за несколько минут не услышав в потоке общих слов ни одного конкретного о нём самом.
Дождавшись удачной паузы, он, стараясь звучать как можно спокойнее, сказал:
— Слова моего благодетеля более чем справедливы. Может ли ничтожный слуга знать, что́ вызвало неудовольствие благородного правителя?
Господин Чхве в ярости хлопнул ладонью по столу:
— Можешь и знаешь! Потому что именно ты строил козни против мастера Линь Цзандэ. Не о таком ли поведении Люй-цзы писал: «Кривое дерево исказило облик утёса»?
Тан повалился на пол:
— Меня оклеветали!
— Да знаешь ли, кого ты обвиняешь в клевете! — ещё раз хлопнул по столу Чхве. — Или думаешь, я из тех, кто поверит наветам?! Мне в точности известны твои гнусные задумки, как и личность твоего сообщника, который уже получил своё наказание. Он очень хорошо всё просчитал, но не учёл одного: ничто на Дуншане не укроется от того, кто волей императора поставлен блюсти закон!
Бедный Тан сейчас больше всего походил на прибитую собаку. Он боязливо поднял голову и столкнулся взглядом со мной. Я переборол желание отвести глаза и принял негодующее выражение лица.
— Ничтожный! Ты ненавидишь Линя и думал подловить его, устроив поединок, — зло усмехнулся Чхве. — Но лошадь, на которой ты хотел проскакать тысячу ли, подвернула ногу на втором шагу! Теперь ты можешь сам принять свой яд и с позором проиграть состязание или, надеясь сохранить своё имя, покинуть Дуншань!
Тан расплакался. Без воплей и натужного рёва — просто плакал и шептал словно самому себе, что все эти годы служил префекту верой и правдой. Душераздирающее зрелище. Господин Чхве незаметно кивнул мне, и я тоже рухнул перед ним на колени, от чистого сердца умоляя пощадить и спасти моего старого учителя. Кажется, тоже со слезами.
Правитель помолчал, а затем произнёс:
— Ну, что же, Тан, тебя я и впрямь могу спасти: покончить с вашим дурацким поединком так, что в нём не окажется проигравших, а ты даже выиграешь и получишь почёт вместо заслуженного позора. Но обещай, что больше не станешь расставлять никому ловушек.
Мой несчастный учитель тут же начал бить поклоны, рассыпаясь обещаниями и благодарностями и господину Чхве, и мне (отчего становилось вдвойне тошно). Префект неторопливо растёр тушь и начал что-то писать на полоске бумаги, отмечая, что эти указания Ядовитому Тану надлежит прочесть незаметно для других за час до заката, выйдя из города через Малые ворота у сигнальной башни, — только так, только там и только тогда, не раньше и не позже! — и строго следовать написанному. Когда тушь высохла, префект свернул бумагу трубочкой и вложил в бамбуковый футляр. Малозаметного мановения пальца было достаточно, чтобы Тан на коленях прополз весь зал до его стола и, касаясь лицом пола, принял футляр в свои руки.
Уже после того как Тан ушёл, я полюбопытствовал у господина Чхве о содержании инструкции, но тот строго сказал:
— Когда ты вызвался вернуть мне Шато, я тебе вопросов не задавал, — и уже более добродушно добавил: — Кстати, мой мальчик, сегодня же отправляйся в эту деревню и в ближайшие недели проследи, чтобы в шахте никто по дурости не убился. Эти олухи сейчас горазды на подвиги, но мне от них нужен не подвиг, а только готовность его совершить.
Я вывел для себя, что этой ночью удальцы всё же перехватили и арестовали покупателя, а стало быть, будущее префекта на деле не зависит от упорства рудокопов. Едва я вернулся домой, Яо Шаньфу (который, не иначе, для этого устроился читать в переднем дворике) с сияющими глазами подхватил меня под руку и объявил, что хочет поделиться неким грандиозным открытием. Можно было догадаться, что один из «индийских гранатов» раскрыл ему драгоценную тайну, но обсуждать такое впопыхах было бы непростительно, и пришлось отложить разговор на месяц. Уроки с Мэйлинь — тоже, и, наверное, об этом я грустил даже больше. Минхёк к моему приходу был дома, он вернулся на Дуншань вместе с траурной процессией, но, конечно, брать его с собою в Шато я не стал и захватил вместо него проныру Воронёнка.
