Возвращаясь, я обратил внимание на большой продолговатый камень у первой развилки. Он доставал мне до середины бедра и сверху был совершенно гладким. Шатосцы охотно сообщили, что это дядюшка Субин, покровитель местной шахты, который стоит здесь с незапамятных времён и обещает поддержку всякому, кто погладит его по голове. Что-то в этом камне показалось мне подозрительным, и я с фонарём в руке тщательно его изучил. У самого низа я обнаружил два характерных глазка и, хотя по форме «дядюшка» едва ли походил на грушу, приказал удальцам вынести его на поверхность и отрядил двоих в караул.
Поначалу это вызвало сильное недовольство рудокопов: мало того, что из-за моих распоряжений работа стала вестись медленнее и к ней перестали допускать больных, я ещё и отнял у них любимого истукана! За «добрым дядюшкой» в первые дни приходили целые делегации, но возвращать гуйшэня в шахту было бы глупо — мало ли что может приключиться. Тут очень пригодился подвешенный язык и умения Воронёнка: он сутками пропадал в кабаках и на рабочих посиделках, но во всей деревне не осталось, пожалуй, никого, кто не услышал бы, что в действительности именно этот камень до сих пор был причиной всех шахтёрских несчастий. Подтверждением его слов было то, что за то время, пока я был в Шато, там действительно обходилось без несчастных случаев.
Поначалу дядюшка Субин стоял неподалёку от рудника, затем его перенесли к мосту на Дуншань. Но ни при белёсом, ни при каком-то ещё тумане камень не трескался — хотя пару-тройку крылатых чудовищ рассекли на моих глазах. Я подумывал о том, чтобы оставить Субина в покое, но всякий раз отказывался из-за этих глазков — один в один как у гуйшэня!
Когда пришло время отправлять добытое господину Чхве, я потребовал перенести через мост и этот камень. Но во время перехода носильщик оступился, и тяжёлая ноша полетела вниз. Возможно, туман в том месте оказался не особенно густой, но я отчётливо увидел, как каменная оболочка при падении рассыпалась в мелкую пыль, а на земле оказалось что-то чёрное и длинное, словно гигантская змея или ящерица, которая очень быстро юркнула в какую-то расселину. Впрочем, никто из моих спутников не подтвердил увиденного мной, и я ещё долго списывал это на игру воображения.
— Жалуются на тебя, мой мальчик, — сказал мне префект при новой встрече. — Писали вот, что ты мешаешь людям держать слово, и просили тебя отозвать. Подвела меня деревня Шато — твоими-то стараниями.
— Но вы ведь захватили Хань Болина и тот груз? — спросил я.
— Нет, зачем? — улыбнулся Чхве. — С прошлых лет у меня образовался достаточный запас, и я нашёл, что́ отправить в столицу. Да и груз едва ли попал бы мне в руки — скорее оказался бы под мостом.
— В любом случае вы захватили бы преступников и узнали, кто они такие…
— Кто они такие, можно догадаться и так, — Чхве выглядел совершенно довольным. — Мне гораздо интереснее, что́ они собираются делать с «черепашьим камнем»…
Я понял, что эта история ещё далека от завершения. И, коль скоро я заговорил о завершениях, расскажу вкратце, чем кончилась история с дуэлью художников. В тот самый вечер, когда я прибыл в Шато, в часовне Первоначал, которая бо́льшую часть времени оставалась без должного присмотра и ночью служила пристанищем бродяг, произошёл пожар. Случившийся рядом Ядовитый Тан бросился его тушить и до прибытия пожарного расчёта держался героически, хоть и изрядно обжёг правую руку. Увы, работы поединщиков были утрачены безвозвратно, а новое состязание представлялось невозможным, пока у Тана не восстановится рука. О героизме моего учителя много говорили, но сам он великодушно уступал победу Линю, объясняя, что в тот раз остался недоволен своей работой.
Во время пребывания в Шато мне то и дело вспоминались слова Яо Шаньфу о некоем удивительном открытии. Лишённый возможности расспросить его лично и не доверяя подобные вещи переписке, я пытался накормить любопытство фантазиями о чудесных предметах, коими изобиловали истории об эпохе воюющих равнинных государств. «Предания низин» повествовали о стеклянном щите, который позволял правителю Цзао видеть, что происходит во вражеском стане; о ларце-напёрстке, скрывшем стратега Тэнъюаня; о золотой ампуле, заменявшей индийским воинам пищу, воду и сон за трое суток. Мне хотелось верить, что всё это ближе, чем кажется; что всё это можно заполучить, и относительно легко — достаточно узнать правильные имена вещей. Мои догадки были, конечно, далеки от истины, но насколько далеки, я не мог понять ещё с месяц по возвращении на Дуншань.
