Три дня она ждала, что Санки вернется, но его все не было и не было. Коя тоже ни одной ночи не провел дома. Все это время она кипятила воду, убирала комнату и задумчиво смотрела на грязный канал. Когда она наконец поняла, что отвергнута обоими, то, вместо того чтобы рассердиться, растерялась. Решив, что едва ли она вновь встретится с Санки, о-Суги пришла на берег этой реки.
Скалясь ржавыми зубцами, здесь покоилась куча облепленных грязью подъемников. Грудой лежали доски. Каменная ограда обрушилась в грязь. Гора овощных листьев рассы́палась при разгрузке. На прогнившей лодке, с потрескавшимися бортами, разрослась похожая на кожу белая плесень. Из грязной пены, облепившей киль, торчал труп младенца с вывернутой ножкой. И бледная, словно запыленная, луна бросала всюду свой тусклый свет.
Это прошел мимо военный моряк в фуражке набекрень. О-Суги, поглядев на луну, затуманилась, как эта луна. Посмотрев на сточную канаву, почувствовала себя грязной, как эта канава.
С самого утра о-Суги была рассеянна. А потом вспомнила о своей подруге Тацуэ.
Раз есть комната, то, может, и гостя пригласить, как делает Тацуэ?..
«Конечно! Что, если пригласить гостя, как Тацуэ…» – подумала она и тут же ощутила острый приступ голода. Она принялась вспоминать, что съела сегодня.
Ножка утки, семена лотоса, свиной жир, побеги бамбука.
В воображении о-Суги назойливо замелькали шелковые чулки Тацуэ, и эти воспоминания были для нее вроде мешочка счастья[23]. Она вновь засомневалась: кто овладел ею – Санки или Коя? Ее не оставляла мысль о происшествии той ночи – кто из двух мужчин был в ней? – поэтому она не находила себе места, как бьющийся в порывах ветер. Так о-Суги, совсем уже ничего не понимая, избрала кратчайший и последний для женщины способ продолжить свое существование.
Из-за мусорных куч донеслись далекие звуки кокю[24]. Перейдя мост, о-Суги, как заправская проститутка, всматривалась в лица идущих мимо мужчин. В лавке посреди липких и влажных потрохов спал, разинув рот, китаец. У разорванной цепи подъемника девочка с украшенной цветком челкой продавала абажуры. Из-за кучи сваленных на берегу гниющих деревянных колес появился кули с косичкой и, приблизившись к о-Суги, заулыбался. Сжавшись в комок, она зашагала прочь. Мужчина пошел следом. Дрожа, о-Суги обернулась:
– Нет, нет, вы ошиблись, ошиблись!
Сломя голову она вбежала в переулок и сгоряча несколько раз свернула за угол. В глубине переулка, в дыре грубо разбитого окна, виднелась чья-то пухлая голая спина. О-Суги поняла, что заблудилась, и остановилась как вкопанная. Куда же идти? Над головой болталась мокрая одежда, прилипая к стене, будто рыбьи жабры. Сотрясаясь костлявым телом, кашляла, прислонившись к столбу, старуха. Чуть дальше голые мужчина и женщина с воспаленными глазами сидели на корточках на матрасе над красной свечой. Случайно подняв голову, о-Суги увидела, что из окон со всех сторон смотрят на нее угрюмые молчаливые лица. Дрожа всем телом и спотыкаясь о камни мостовой, она заметалась от стены к стене. Светильники постепенно гасли. И тогда, во мраке, го́ры ветоши, до сих пор казавшиеся ей кучами мусора, поползли в ее сторону. Вплотную прижавшись к стене, о-Суги застыла от ужаса. Эта дрянь быстро заполонила узкий проулок, словно волна грязи. О-Суги на мгновение увидела прямо перед собой чьи-то ноздри и в следующий миг лишилась чувств, поглощенная волной грязного тряпья.
В пыльных палатках кипела жизнь. Бамбуковые корзины, доверху наполненные вареными яйцами. Разбросанные на прилавке куриные головы. Уличный дрессировщик с обезьянкой между забродившим тофу и стручками красного перца. Свиной жир, трепещущий от стука людских подошв. Плоды манго, закатившиеся в кучу старой обуви, горящие угли, разбитые яйца, вспученные пузыри рыб. И в центре всего этого с трудом бродила женщина с забинтованными ногами[25].
В глубине этого многоликого квартала возвышался на углу брахманистский храм. Сегодня, в день рождения Будды[26], индийцам не давали подойти к нему – дорогу перереза́ли штыки китайских солдат. Индийцы, восприняв это как вызов английских властей, заполнили почти весь квартал и молча стояли, угрюмо взирая на шпиль храма поверх сверкающих штыков.
Вскоре в английском квартале, где так грубо остановили индийцев, появились возглавляемые оркестром британские колониальные войска в хаки, усиленные отрядами белогвардейцев. Затем перед толпой хмурых безмолвных индийцев проехали ярко-красные бронемашины, вращая стволами пулеметов, как щупальцами.
Ямагути, получив по телефону сообщение от индийца Амли, пришел сюда вместе с Санки. Им было видно только, как под мрачными дулами пулеметов молча стоят индийцы, сверкая глазами. В Ямагути росло возмущение действиями китайских солдат, которые объединились с английскими властями против индийцев. Он вдруг понял, зачем его позвал сюда Амли, и рассмеялся.
Ну, конечно, тот хотел пробудить в нем возмущение, ну разумеется!