– Конечно, знаю. Она работает у меня на фабрике.
– Так она простая работница? – удивился Коя. – Да ладно, тут какая-то ошибка.
– Говорю тебе, Фан Цюлань работает у меня, правда, под чужим именем. Заходи когда хочешь, покажу тебе ее. Эта женщина имеет большое влияние среди коммунистов, она опасна. Я не пристаю к ней с расспросами, просто делаю вид, что ничего не знаю. Но если начнется забастовка, не исключено, что именно она прикончит меня в первую очередь, и следов не найдешь.
– Конечно, прикончит, я даже не буду с тобой спорить.
– И не надо. Рабочим надо показать свое лицо, дирекция должна не ударить в грязь лицом, к тому же и японцы должны спасти свое лицо, а в довершение ко всему я, как старший брат, также должен сохранить свое лицо. Нашли себе заботу… Может, в самом деле лучше помереть? Как считаешь? Санки-сан?
– Я как раз об этом думаю.
– Вот-вот. Санки потерял работу и теперь рассчитывает на мой кошелек, – сказал Коя.
– Да неужто?
– Я всегда говорил, что тот, кто теряет работу, – дурак.
– Любой, потеряв работу, перестанет бояться смерти – вот как Санки.
– Наверное, не существует совсем уж безопасной работы. Я на все согласен.
– Работа есть. Сколько угодно, но именно теперь, как я уже сказал, там очень опасно. Если устраивает, приходи в любое время.
– Ну что ж. Тогда выбираю работу, где могут прикончить.
Все трое дружно рассмеялись, будто ставя в разговоре точку.
Санки оглядел комнату.
Здесь росла Кёко. Здесь он в нее влюбился. И здесь из-за ее брака он не единожды хотел покончить с собой. А вот теперь в этой комнате старший брат Кёко готов предоставить ему работу, чтобы он мог продолжать жить. Но зачем? Чтобы просто ожидать смерти ее мужа?
Место, где он столько всего пережил, всего лишь унылая комнатушка в восемь татами[30]. Даже если Кёко вернется, эта комната не изменится и по-прежнему будет длить свое странное существование.
Санки посмотрел в окно. Палатки английских военных выстроились в ряд. Их веревки шевелились на ветру, будто гигантские щупальца. Пирамиды ружей. Куча каменного угля. Остов убогой кровати. Футбольный мяч, неожиданно взлетевший над хлопающим на ветру брезентом палаток.
Санки вспомнил статью в Times, в которой рассказывалось о нелегкой жизни колониальных солдат после возвращения домой. А каково же японцам на этой земле? Они почти все до единого, за исключением врачей и владельцев ресторанов, не имеют будущего, потому что все задушены долгами.
– Даже если когда-то здесь, в Китае, у меня и были светлые надежды и чистые помыслы, то теперь я думаю, лучше их вовсе не иметь, а вы как считаете? – спросил Санки.
– Ты прав, идеалам здесь делать нечего. Такие вещи тут не в ходу. Значимы только деньги. А что это за деньги – фальшивые или нет – определяют, не стесняясь, прямо при тебе, так уж тут повелось, – ответил Такасигэ.
– А вот Санки говорит, что ему противно копить деньги, так что ничего не поделать, – сказал Коя.
– Да нет, Санки, так же, как и я, любит пользоваться деньгами. Но дело в том, что в Китае не скопить денег, если не стать моральным уродом. Китайцы – сообразительный народ, и деньги, заработанные на этой земле, в эту землю и уйдут без остатка – вот в чем их хитрость. То, что нас все еще принимают за людей, – это простая любезность со стороны китайцев.
– Так китайцы боги, что ли? – спросил Коя.
– Ну да, они теперь учителя тех, кто перестал быть человеком. Таких мастеров лжи, как китайцы, вероятно, во всем мире не сыщешь, но ложь для китайца – совсем не ложь. Она во имя справедливости. Если не знаешь способа примириться с этим представлением, если и Китая не знаешь, то не поймешь и будущего пути человечества.
В неожиданном парадоксе, изреченном Такасигэ, Санки ощутил ясную философскую теорию, которой ему так не хватало:
– Вот вы руководите рабочими… А, например, у вас не возникает трудностей, когда вы считаете их требования справедливыми?
– Ну что ж, бывает и так. По правилам нашего класса, естественно, делаешь хорошую мину. Я ухмыляюсь, и эта ухмылка – главное оружие, покоряющее китайцев. Она как бы заканчивает все споры, хотя до конца непонятно, что она означает. Стоит только кому-нибудь распоясаться, как я из-за пазухи достаю деньги и снова ухмыляюсь. Вот так и навожу порядок. Но при нынешних ребятах сколько ни ухмыляйся, порядка не наведешь. Тогда я обращаюсь к справедливости, потому что больше не могу ухмыляться. Право же, японцы так легкомысленны, так охочи до справедливости! Да сейчас любая страна ради справедливости… Если у тебя, как у китайца, ложь обращается в справедливость, ты никогда не погибнешь. Все что угодно можно переиначить. Где еще есть такая удивительная страна!
Такасигэ воодушевился, чувствуя себя с молодыми людьми непринужденно, как старший по возрасту. Именно в этом, а не в речи Такасигэ как таковой, Санки усмотрел странную механику: его собственная молодость становилась источником энергии для старости.