Перед Санки толпа остановилась. Из нее протянулись руки, схватили какого-то китайца и принялись избивать его, обзывая собакой. Толпа орала, не переставая, до тех пор, пока эту «собаку» не разорвали в клочья. Оторванными руками размахивали над собой идущие впереди, двигаясь по одной улице, а ноги перемещались с оставшейся частью толпы, направляясь к другой. На втором этаже здания метались в окне, обнявшись, японские танцовщицы, и именно в это окно полетел град камней.
К толпе поскакала конная полиция. Вслед за ней выполз, царапая углы домов, новенький броневик. Он жаждал пострелять. Толпа, запрудившая дорогу, хлынула в переулок и, как вода под давлением, выплеснулась далеко впереди, на другом его конце; вновь заполнив улицу и зайдя полицейским в тыл, толпа стала осыпать их оскорблениями.
Тесня конных полицейских, люди шаг за шагом приближались к зданию Главной торговой палаты. Там проводилось коалиционное совещание палаты и студенческого союза. На прилегающих улицах в ожидании результатов толпились десятки тысяч студентов. Предметом обсуждения являлся предложенный ими полный запрет любой деятельности иностранцев. Если резолюция будет принята, все учреждения по всему городу прекратят работу. Наверняка так вскоре и произойдет.
Санки было понятно, что такой общий сбор – угроза специальному совещанию по налогам, которое иностранцы планируют собрать через два дня. Однако ему было ясно и то, что, если в этот день совещание все же проведет законопроект о поднятии таможенных пошлин, который руками иностранцев еще сильнее затянет петлю на шее китайских торговцев, городские бунты захлестнут все вокруг.
Новые группы, распространяя волны ярости, вливались в окружавшую здание Главной торговой палаты толпу. Та, каждый раз сотрясаясь под натиском этих волн, напирала на стены, прилипала к окнам. Все это, разумеется, способствовало тому, чтобы в эпицентре событий предложенный для обсуждения вопрос был разрешен скорейшим – и правильным – образом.
Санки чувствовал, что в сердцевине бурлящей толпы скрывается Цюлань. Пытаясь ее обнаружить, он пристально разглядывал многоцветье клокочущего водоворота. Он кожей ощущал, как по толпе растекается тепло единения, превращаясь в бушующий жар агрессии. Его грудь сдавила тревожная мысль о том, что здесь он единственный чужестранец. Санки почувствовал, как отделяющий его от Цюлань край толпы ощерился и мало-помалу оттесняет его, не давая напитаться своей горячей энергией.
Когда Санки, выбравшись из толпы, наконец вернулся домой, Коя уже поджидал его:
– Мне больше нельзя здесь оставаться. Через несколько дней должен прийти лес, и, если он придет, я вместе с Мияко сбегу в Сингапур.
– Значит, Мияко согласилась?
– Пока еще нет. Если я не получу деньги за лес или Мияко откажется – я покончу с собой.
– Выходит, твои дела совсем плохи. Боюсь, с завтрашнего дня банки уже будут закрыты.
– И что – тогда самоубийство отменяется?
Санки молча разглядывал растерянное лицо Кои, а тот вдруг задорно рассмеялся. Нет, никогда этому весельчаку не удастся проникнуть в холодный и зыбкий душевный мир Санки. Здоровая страстность Кои обдала его теплой волной воспоминаний о давно забытом прошлом, перед глазами возникло лицо Кёко. Коя произнес:
– В любом случае мы не можем все так оставить. Надо что-то предпринять…
– И что же делать?
– Если бы знать, так и проблем бы не было.
– Ты ведь можешь уговорить Мияко, верно?
– А ты бы как поступил?
– Я?
Санки только хотел еще хоть разок увидеть Цюлань. Причем такая возможность – взглянуть издали украдкой – представится лишь в ночь специального совещания, послезавтра. Когда Санки осознал, что во всей этой смуте его единственное желание просто встретиться с любимой женщиной, он засмеялся и спросил:
– А ты не можешь порвать с Мияко?
– Не могу. Эта женщина скорее порвет со мной. Похоже, для нее я должен заполучить весь лес Сингапура.
– Уходя, ты сказал, что не вернешься, пока не дашь пинка филиппинцам, и в этом есть доля иронии. Обстоятельства изменились, верно? Я больше не советую тебе связывать свою судьбу с этой женщиной. Она вывернула тебя наизнанку.
– Разве это происходит только со мной? На улицах сейчас все вверх дном, но теперь я знаю, как постоять за себя. Во всяком случае, плевать, чем в итоге все закончится, я, если что, вывернусь.
Коя, тяжело поднявшись, достал из кармана письмо Кёко, отдал его Санки и ушел. В письме говорилось, что Кёко собирается приехать, но ее останавливают беспорядки в городе.
«Кто же на самом деле мешает ей приехать?» – подумал Санки. Из недр воспоминаний о распростертых черных крыльях бунтующей толпы показалось изменившееся до неузнаваемости лицо Фан Цюлань.