– Да, поезда еще ходили – как раз до Томска. Когда мы добрались туда, революция уже развернулась вовсю, мы опоздали. На площади установили высокий помост, на который по одному вызывали подозрительных мужчин, а тот, кого называли председателем комитета, стоял рядом и задавал вопросы: совершал ли этот мужчина антиреволюционные поступки или нет. После чего толпа подтверждала, что он такой-то и такой-то, делал то-то и то-то: например, был очень набожный, занимался благотворительностью, а плохого за ним ничего не замечено. Опросив всех свидетелей, мужчин признавали свободными от обвинений, но таких, как мой отец, о ком никто ничего не знал, сразу расценивали как крайне подозрительных, и им грозила расправа – расстрел на месте. Вот как все произошло. Отец пошел за хлебом, и его схватили. Я увидела, как его выставили на помост, решила, что это конец, и только горячо молилась и крестилась. Вдруг из толпы раздался женский голос, какая-то женщина громко защищала отца. Я сначала не поняла, кто же это такая, а когда посмотрела – это была моя мама! Она одна кричала из толпы, что, мол, этот человек работал в омском филиале фирмы по экспорту замороженных продуктов; когда трест английских компаний по заготовке мяса попытался выкупить рыболовную концессию на севере России, он выступил против, стараясь сохранить для народа право свободно рыбачить на севере; и для народа же он планировал строительство судов, чтобы ловить крабов в северных морях, – в отчаянии она говорила о разных и, как ей казалось, наиболее важных делах. Но председатель комитета слушал рассказ матери, не проявляя никакого интереса. Мать, вся раскрасневшись, размахивая руками и топая ногами, прокричала напоследок – и как только ей пришло в голову такое: если свяжетесь по телеграфу с таким-то рыболовецким районом в Азербайджане, то узнаете, что там он вместе со старшим братом создал профсоюз рыбаков, чтобы бороться с рыбодобывающими компаниями. Тут до сих пор молчавший председатель комитета сказал: «Хорошо», – и отца тотчас же отпустили. Мать хотела было броситься к нему, но спохватилась и, бегло взглянув в его сторону, хладнокровно отвела взгляд. Исполненная безмерной благодарности, я после этого еще долго крестилась и тряслась от пережитого ужаса. И вот так с тех пор… – Ольга, внезапно замолчав, задрожала на коленях у Кои.
Испугавшись, тот прижал ее к себе:
– Что с вами, эй? Все нормально?
Ольга вытянула шею, словно пыталась проглотить застрявший в горле комок.
– Все в порядке. Я только немного… Когда вспоминаю то, что с нами было, вспоминаю свой страх, у меня случаются приступы эпилепсии. Отец вот так, как вы, обнимал меня, прижимал к груди изо всех сил. Да… А потом мы решили двигаться вдоль железной дороги и с большим трудом добрались наконец до Харбина. Но, попав туда, мы не знали, что делать, поэтому просто распродавали наши драгоценности и еле-еле сводили концы с концами. В итоге и там не смогли остаться; к тому же, как это ни прискорбно, руки большевиков дотянулись и до Харбина. Наконец мы добрались до этих мест, но, как и в Харбине, не имели представления о том, как жить дальше. Самое ужасное, что здесь мы каждый день страдали от голода, а ведь такого раньше не случалось! Хотя до тех пор я почитала родителей, но тогда, к своему стыду, думала не об отце, не о матери, а исключительно о себе. Даже представляла: вот сейчас съем хлеб, а потом будь что будет. Я всегда была хорошей дочерью, но здесь превратилась просто в животное. Поэтому и связалась с этим помешанным на скачках Кимурой. Он никогда меня и за человека-то не считал. Ни слова друг у друга мы не понимали, поэтому и не разговаривали. Когда встретились, он просто внезапно схватил меня и поспешно овладел мной. Поначалу я даже думала, что у японцев так принято. Я недолго жила у него, а потом он взял меня на ипподром и, когда проигрался, сразу же продал. Одним словом, теперь я у Ямагути. Такой жестокий человек, как Кимура, мне встретился впервые. Потом я даже спросила о нем у Ямагути, и оказалось, что Кимура всегда был таким. Всегда имел много содержанок, нечто вроде счета в банке, а когда проигрывался на скачках, распродавал всех до единой.
– Конечно, он ненормальный, – сказал Коя и кончиком языка оттолкнул сережку в виде капли, ощутив ее холод на сухих губах.
– Я встречала здесь разных японцев. Но не видела никого, похожего на Санки. Такого глубокого человека мне не попадалось даже среди русских, и среди китайцев ни одного такого не встречала. Не может быть, что он мертв…
Ольга замолчала, глядя в окно на покосившиеся опоры моста и стоящую в грязи лодку.
– Если так, я тоже хочу умереть.
«Надо же! Сидит у меня на коленях, а печалится о моем приятеле! Может, стоит сказать ей, что возлюбленная Санки – моя младшая сестра?» Но подумав, Коя решил промолчать: «Ольге это, конечно, не понравится, а пока я здесь, ссориться с ней нежелательно».
– Господин Коя, как вы думаете?.. – Ольга повернулась и обхватила руками его шею. – Как вы думаете, сможет ли наш император вернуться в Россию?