Этот период китайской истории называют «культурной революцией»[72]. Когда мой отец, которого разгромили как «каппучиста»[73], превратился в крестьянина и пред его глазами была лишь желтая лёссовая земля, а солнце освещало только его спину, он впервые взял меня, тогда мальчика, в Шанхай, чтобы «набрать удобрений». В те времена многие деревни в Чжэцзяне использовали в качестве сельскохозяйственного удобрения «отработанные воды», сбрасываемые фабриками в Шанхае, особенно химическими заводами и пищевыми производствами. Так и появилась почетная миссия для ближайших к Шанхаю деревенек – «ходить на лодке в Шанхай за удобрениями».
Однажды летом, когда настала очередь моего отца-каппучиста выполнить это поручение, ему взбрело в голову взять меня в Шанхай прогуляться: и ему повеселее, и у меня как раз были летние каникулы. Мне тогда было семь-восемь лет, и я был в диком восторге от самой идеи увидеть Шанхай, не говоря уж о прогулке по шанхайским улицам. Весь путь до города мы проделали в лодке. Гребцы выбивались из сил, словно бурлаки, тянущие бечеву, а я был полностью поглощен плотно стоящими на берегу многоэтажными зданиями, потоком экипажей и вереницами лошадей на широких улицах с оживленным движением, модно одетыми девушками в юбках и на высоких каблуках. Единственное, что немного отравляло мне жизнь, – вонь реки Сучжоухэ, где вода была слишком темной, а разница уровня воды во время прилива и отлива слишком велика. Она могла внезапно поднять лодку на уровень набережной и столь же внезапно опустить ее на вдруг высохшее русло – так, что не сдвинешься с места. Тогда я был совсем маленьким и впервые увидел прилив и отлив – их ужасающий вид напугал меня так, что в моих глазах стояли слезы, и я не смел издать ни звука. Но это было не самое страшное. На следующий день лодка, на которую еще не загрузили «жидкий аммиак», подплыла к реке Хуанпу; в задачу отца с товарищами входило набрать аммиачной – на самом деле просто сточной – воды на химическом заводе у Шилюпу. Тогда не было двигателей, и лодку толкали гребцы, а один человек на носу в роли лоцмана направлял ее рулевым веслом вперед и держал курс. В июле на реке Хуанпу во время прилива течение бурное, и рев воды невыносим для ушей. Отец с товарищами двигались по широкой бурной реке на своем утлом суденышке, похожем на бамбуковый листок, полностью лишенные возможности контролировать его ход. Я прятался в каюте, а наружу торчала только макушка моей головенки. В тот момент я забыл, что значит бояться. Любопытными глазенками я смотрел на огромные корабли, плывущие по реке туда и обратно, разглядывал стоящие на берегу высокие здания и особняки, будто выстроившиеся в шеренгу. Позже отец сказал мне: «Это Бунд – шанхайская набережная».
Мы вошли в реку Хуанпу, и когда большие высокомерные корабли прошли рядом, маленькая деревянная лодка потеряла управление, не справившись с бешено завертевшими ее поднимающимися волнами. «Вода заливает!» «Вода заливает…» Я только и смог; что расслышать крики отца и его товарищей, а когда весь мир передо мной внезапно с ужасным грохотом заслонила огромная водяная стена, я потерял сознание… Очнувшись, я обнаружил, что все мы лежим в грязной тине. Отец, почти в чем мать родила, закутывал меня в отжатую от воды одежду и время от времени спрашивал: «Испугался, правда?» Я не ответил и даже не покачал головой. Только детскими глазами в оцепенении смотрел на реку Хуанпу, стремительно мчавшуюся на восток, и на оживленный Бунд на другом берегу реки. Не знаю, сколько прошло времени, когда я, всё еще в состоянии тихой паники, спросил отца: «Как зовут эту страшную речку?» Отец ответил: «Это не речка, это большая река, река Хуанпу…»
Так я узнал о великой реке Хуанпу и запомнил, что в Шанхае есть стремительная и широкая река, ведущая к морю…