− Спасибо, – произношу уже самой себе, захлопывая дверь. Поставив корзину на кухонный стол, вынимаю небольшую карточку из букета и, едва пробежав взглядом, роняю на пол. Дыхание сбивается, и я, вцепившись в край стола, стараюсь его выровнять, но это не особо у меня получается. Ком подкатывает к горлу. Перевожу взгляд на лежавшую на полу карточку и начинаю смеяться: тихо, с горечью… «С 8 Марта! Демид». Коротко, без лишних слов и вложенных эмоций, словно издевка: «Вот, держи, девочка. Потешь себя иллюзиями, потрави свою душу».
Отключаю плиту, пить чай расхотелось. Подкурив недокуренную сигарету, окидываю взглядом кухню, прислонившись к подоконнику. Этот шикарный букет выглядит в моей квартире, словно жестокая насмешка. В убогой обстановке он смотрится вычурно и нелепо. Так же как и я выглядела рядом с Демидом. Вызывающе и неуместно. Мне до зуда в ладонях хочется разорвать эти бутоны в клочья, растоптать и вышвырнуть из квартиры, как и тот проклятый будильник, но цветы ни в чем не виновны. Разрушительное желание мне не свойственное. Они просто свидетели его жестокости и моей ничтожности. Смех смешивается со слезами, пальцы обжигает упавший на пол пепел, а в душе снова царит боль, и ей нет конца. Сколько это может продолжаться? Сколько ещё мне нужно терпеть? Сколько ещё каждый встретившийся на моем пути человек будет считать своим долгом плюнуть в мою сторону? Я не могу так больше, не могу. Я ненавижу это. Я их всех ненавижу. Проклятые цветы, проклятая квартира, чертова жизнь. С размаха скидываю на пол корзину и иду в комнату. Злость и отчаянье душит, раздирает на части. С желанием выйти на улицу я открываю сервант в поисках необходимой одежды, и старая дверца слетает с верхней петли, повисая на последнем гвозде. Это служит последней каплей. Я срываю её и отбрасываю в сторону. Пытаюсь отдышаться, успокоиться, но нажать на тормоз уже невозможно. Я кричу, захлебываюсь слезами и дергаю за все дверцы. Старые разболтанные саморезы с легкостью поддаются. Я отбрасываю их в стороны одну за другой, бью стекло и посуду. Всё, что попадается мне под руку, превращаю в груду мусора. Плач переходит в вой, вой − в крик до хрипоты. Словно выплескиваю скопившееся отчаянье и горечь, которой наполнена уже до краев. Слышу, как кто-то стучит в мою дверь, но я не открываю, я не хочу никого видеть, не хочу никого слышать. Я кричу, срывая связки и, в итоге, оседаю без сил на пол, затихая, всхлипывая и вытирая ладонями слезы. Сил больше нет. Злость утихает, на смену ей приходит пустота. От нового стука в дверь вздрагиваю. Нехотя поднимаюсь и, пошатываясь, бреду в коридор.
− Наконец-то, − вздыхает дядя Витя. – Дочка, у тебя случилось чего? Там Люська-дура, уже полицию собралась вызывать.
− Не надо полиции, – шепчу скрипучим голосом, горло нещадно жжёт. − Всё нормально.
− Тебе, может, помощь какая нужна? Ты скажи, дочь, я помогу, – прислоняюсь устало к косяку, ноги словно ватные.
− Мусор можешь вынести?
− Конечно, – дядя Витя что-то говорит, но я уже не слушаю. Просто отхожу в сторону, молчаливым жестом приглашая его в квартиру.
Через сорок минут обломки старого серванта вынесены к мусорным бакам вместе с осколками стекла. Вещи стопкой сложены на подоконник.
− Вот, держи, – протягиваю дяде Вите пару купюр. – На бутылку.
− Спасибо, дочь. Тебе, может, тоже крепенькой купить? – участливо интересуется сосед, и я даже на секунду задумываюсь над его предложением.
− А знаешь, купи мне сигарет и из продуктов что-нибудь. Холодильник пустой. Всё равно же в магазин побежишь, – вытаскиваю из кошелька ещё денег и протягиваю соседу. – И ещё, – я иду на кухню и, взяв корзину с розами, возвращаюсь к дяде Вите, – вот, жене подари. Праздник всё-таки.
