Шикарный личный самолет, который он приобрел, был не просто эффектным театральным жестом – он нужен был Бринкли в качестве показателя широкого числа сторонников его как кандидата. А когда Бринкли не был в воздухе, он был в эфире. Бринкли сумел связать радиовещание с политикой так крепко, как до него никто не смел даже мечтать. При всей своей занятости он уделял в среднем по пять часов в день вещанию по радио, гипнотизируя слушателей своим голосом. (Как рассказала одна газета, в те редкие дни, когда он никуда не ездил, он «проводил у микрофона все время – с 6.46 утра и до темноты».) Чтобы его слово дошло до избирателей-иммигрантов, он привлекал к вещанию заместителей – людей, обращавшихся к избирателям по-шведски и по-немецки. И чем больше он работал, тем больше, как казалось, веселел и развлекался. Когда известный журналист обрушился с критикой на его кандидатуру, Бринкли послал ему в подарок козла.
Новшества, которые он применял в ходе своей шумной избирательной кампании, подняли внимание к нему на такой уровень, которого он при всей своей популярности ранее достигнуть не мог. Это внимание оказывали ему теперь политики всей страны, начавшие приглядываться к его деятельности и анализировать ее, то же самое делала и пресса – основные газеты и журналы. На протяжении двадцати лет такие газеты, как «Нью-Йорк таймс», например, из своеобразного снобизма или высокомерия почти не освещали на своих страницах перипетий его жизни и карьеры (в то время как профессора Воронофф и Штейнах пользовались у них большим уважением). Теперь же ситуация изменилась. Хотя и не все статьи, посвященные Бринкли, являлись хвалебными, никакой, даже самый придирчивый, анализ уже не мог повлиять на избирательское большинство. В штате Канзас по-прежнему правило бал радио «KFKB».
Политиканов начал охватывать страх. Лидеры двух основных партий сожалели, что не так взвешенно подошли к выдвижению своих кандидатов – демократа Гарри Вудринга и республиканца Фрэнка Хока. Кандидаты были схожи как двойники – оба новички в политике, оба холостяки. Правда, один увлекался вязанием. Но какой контраст с Бринкли, чьи страдания от рук ретивых чиновников давали плоды поистине удивительные, принимавшие вид массового психоза.
В воскресный день 26 октября, за девять дней до выборов, доктор назначил встречу с избирателями Уичито за городской чертой, на лугу, где паслись коровы. После полудня собравшаяся толпа насчитывала от тридцати до сорока тысяч человек. Каждый раз, как в небе показывался ястреб, люди вскрикивали и начинали показывать пальцем: «Это он! Он летит!»
И час настал – наконец-то они не ошиблись! Аэроплан сделал несколько кругов над толпой, чем привел ее в бешеный восторг, и опустился на траву. Когда машина остановилась, толпа ринулась к ней. «Поберегись, ребята! – Через громкоговорители вопил чей-то голос. – Под пропеллеры попадете, в клочки разорвет!» Через несколько секунд открылся боковой люк, и Бринкли, в темно-синем костюме, пурпурного цвета галстуке и белой соломенной шляпе, вылез из аэроплана, чтобы слиться воедино с «вопящей от восторга, прыгающей в радостном предвкушении, полной энтузиазма напирающей со всех сторон толпой» оголтелых поклонников. За спиной Бринкли с трудом пробивали себе путь Минни и Малыш Джонни. Кто-то рассказал, как мальчик сквозь слезы проговорил: «Не хочу больше руки пожимать!»
Новая, специально сооруженная по такому случаю трибуна имела солидный и внушительный вид. Небольшой американский флаг, осенявший трибуну, трепетал под ветром прерии. Бринкли начал пробираться к флагу. «Мужчины на костылях, женщины с зобом, дети с нарывами на коже, хромые и косолапые – все его клиенты вопили при его приближении». Кто-то затянул песню, и сорок тысяч глоток подхватили ее:
Последние строки утонули в реве восторга, и невидимый голос в громкоговорителе, с трудом прорвавшись сквозь рев, представил Бринкли, назвав его «Моисеем, призванным вывести нас всех из дебрей отсталости». Но любая метафора меркла в сравнении с героем-кандидатом, когда, встав перед толпой, он широко раскинул руки, словно желая обнять всех и каждого.
На этот раз не было ни Одинокого Ковбоя, ни Фенольо с его волшебным аккордеоном. Даже о политике он не сказал ни слова. Ведь встреча проходила в воскресенье, а воскресенья доктор посвящал чтению Святого Писания и размышлениям над его главами. И в конце концов, что по сравнению с этим соблазны губернаторства! «Ради спасения своей души я бы и от должности президента США отказался! – кричал он. – Пусть весь мир во владение мне предложат – тоже откажусь!»
