— Мне очень жаль, — перебил доктор Эрнандес тоном, говорящим скорее об обратном, — сейчас не время объяснять, почему в диссертации на соискание докторской степени были преднамеренно представлены искаженные сведения. Но сам факт заставляет нас действовать. С этого момента вы сняты с поста главного ординатора и отстранены от своих обязанностей вплоть до представления дела на специальном заседании консультативного совета ординатуры. Совет рассмотрит ситуацию и определит, будет отстранение временным или окончательным. А также примет решение, следует ли поставить в известность Медицинский совет штата Массачусетс. На этом все, доктор Ротхаузер. Думаю, излишне говорить, насколько мы потрясены и разочарованы.
Но если кто из присутствующих и был потрясен, так это сам Ной. Не верилось, что его не просто снимают с поста главного ординатора, но и лишают возможности работать. Он ожидал сурового наказания за то, что нарушил субординацию и поставил под сомнение компетентность одного из подчиненных доктора Кумара, ожидал чего угодно, но только не этого. Молодой врач застыл на месте, словно парализованный.
— Это все, доктор Ротхаузер, — раздраженно повторил заведующий и с демонстративным отвращением швырнул диссертацию на стол.
— А как же мои пациенты? — обретя дар речи, воскликнул Ной. У него было шесть прооперированных, двое из которых все еще находились в отделении интенсивной терапии, и до конца недели было назначено еще несколько операций.
— О ваших пациентах позаботятся другие врачи, — сказал доктор Эрнандес. — Вы должны покинуть больницу и не появляться здесь до тех пор, пока вопрос не будет решен. Доктор Кантор свяжется с вами дополнительно.
Ной в буквальном смысле слова вывалился из кабинета заведующего. В полуобморочном состоянии он шел по коридору к лифтам, все еще не в силах поверить, что Мейсону удалось осуществить угрозу: ни безупречная репутация, ни всеобщее уважение коллег — в котором заверяла его Ава — не спасли Ноя от расправы. Случившееся напоминало ночной кошмар.
Отстранение от работы и потенциальная возможность потери медицинской лицензии — худшего удара и представить было нельзя. Ной чувствовал себя так, словно ему внезапно объявили о смертельном диагнозе. Все, над чем он трудился все эти годы, рушилось на глазах. Казалось, сама жизнь Ноя рассыпается на части.
Ною стало нестерпимо жарко, когда он вышел из своего подъезда на Бикон-Хилл и окунулся в липкое марево солнечного света. Духота и влажность росли вместе с температурой — погода, обычная для середины бостонского лета. Пройдя всего полквартала в сторону пересечения Ривер-стрит и Гроув-стрит, Ной уже промок насквозь, хотя был одет легче некуда: тонкая футболка, шорты и пляжные шлепанцы на босу ногу. Пот быстрыми струйками бежал по спине. Выложенный кирпичом тротуар дышал обжигающим жаром, который поднимался навстречу горячим лучам солнца.
На углу Ной остановился и резко обернулся. Как он и ожидал, следом за ним шел человек, одетый в темный костюм и белую рубашку с галстуком. Делая уступку жаре, преследователь позволил себе распустить узел галстука и снять пиджак, который нес, перекинув через локоть. Это был чернокожий мужчина с коротко стриженными волосами, массивной шеей и сильным торсом атлета.
Ной видел его и раньше: три дня назад, когда примерно в это же время тем же маршрутом отправился в супермаркет «Хоул фудс» на Кембридж-стрит. После катастрофы, случившейся во вторник, молодой врач заперся в своей крошечной квартирке, охваченный одновременно унынием и беспокойством, в полной уверенности, что жизнь его висит на волоске. В среду он заставил себя выйти на улицу, понимая, что нужно поесть, хотя особого чувства голода не испытывал. Каждый день Ной совершал прогулку в супермаркет, брал в кулинарии несколько готовых блюд и возвращался домой. Это был обед и ужин, завтрак он пропускал.
Слежку Ной заметил почти сразу и, хотя до сих пор списывал свои внезапные панические атаки на расшатанные нервы, все же решил проверить. Он двинулся окольным путем, часто сворачивая в боковые улицы и снова возвращаясь на Кембридж-стрит, и после каждого поворота мужчина неизменно появлялся позади, вынуждая Ноя признать очевидное: за ним следят. Однако преследователь вел себя странно. Казалось, его ничуть не смущала необходимость торчать посреди улицы в своем темном костюме, как бельмо на глазу. Разве когда следишь за кем-то, не пытаешься делать это скрытно? Но с какой стати кому-то вообще понадобилось устанавливать слежку за Ноем? Единственное более-менее правдоподобное объяснение, которое приходило в голову: администрация БМБ желает убедиться, что изгнанный с работы ординатор не нарушает запрет и не пытается проникнуть обратно на территорию клиники. Откровенно говоря, Ротхаузеру и вправду несколько раз пришлось преодолеть искушение вернуться и проверить, как там его пациенты.
