Шато полностью

Я должна была сказать тебе все это двадцать лет назад, когда ты впервые приехала в мой дом. Но мать Ренье вдалбливала мне в голову, насколько важно наше доброе имя. Только ближе к концу своей жизни, когда мне поставили смертельный диагноз, я задумалась о том, что на самом деле значит иметь доброе имя. И поняла, что не смогу умереть спокойно, если ты не узнаешь, что у меня на сердце. Я упаковала для тебя картину и прикрепила к ней это письмо на случай, если со мной что-нибудь случится. Но ты увидишь, что полотно нужно вернуть к оригиналу. Поговори с Викторией. Она знает, что делать.

Ты можешь все еще ненавидеть меня после этого. Это твое право. Пожалуйста, передай привет своему отцу.

Пожалуйста, покажи ему это письмо и скажи, как мне жаль. Если бы я могла вернуться и все изменить, я бы это сделала. Я бы восстала против своих родственников. Я бы как-нибудь заставила их передумать, заставила бы их понять, что правильно. Я бы не позволила твоим бабушке и дедушке уйти в ночь.

О, давай назовем вещи своими именами. Я бы не прогнала их в ночь. На верную смерть.

О, как бы я хотела вернуть все назад!

Твоя Серафина

Все это гудит у меня в голове. Поступок бабушки. Поступок родителей дедушки. То, что они сделали с моими бабушкой и дедушкой. Я – еврейка? Джейд – моя двоюродная сестра? Ее отец – мой дядя? Как это может быть? Как это могло быть у нас под носом все это время?

Я опускаюсь на землю, внезапно испытывая головокружение. Когда я оседаю на цемент, моя рука цепляется за маленькую корзинку на книжной полке.

Что за?.. О да, я помню, что увидела ее, когда вошла. Но потом меня привлек холст, завернутый в оберточную бумагу.

Теперь я опускаю руку в корзину. Нащупываю сверху листок бумаги. На дне есть что-то еще. Я колеблюсь, затем заглядываю внутрь. У меня сразу же сжимается сердце. Это пластиковый пакет, в котором лежат хирургические перчатки. А также серая рубашка, которую я не узнаю, заляпанная чем-то темным.

Корзина выскальзывает у меня из рук. Я замираю, уставившись в стену, размышляя, но ничего не складывается. Наконец я достаю листок бумаги, который обнаружила сверху.

Он из блокнота бабушки и разорван пополам. Это вызывает тревожные звоночки. Мои натянутые до предела нервы ввергают меня в состояние ужаса, так что все словно в тумане, и неясно, на что указывают эти самые звоночки. Мои глаза фокусируются на бумаге. Я, конечно, узнаю ее. Вверху герб и имя бабушки. А ниже, коряво, но почерком, который, безусловно, принадлежит ей, лишь одно слово.

Арабель.

– Арабель? – шепчу я, пытаясь осмыслить это.

Я настолько сбита с толку всем происходящим, что даже не слышу шагов.

– Ты звала меня?

И я перевожу взгляд с замшевых ботинок бежевого цвета вверх, чтобы увидеть, как моя подруга – по крайней мере некогда моя подруга – смотрит на меня сверху, на ее губах играет легкая улыбка.

– Выходи, выходи, где бы ты ни была, – произносит она почти игриво.

– Ч-что? – Я слышу, как заикаюсь.

– Неужели не помнишь? Когда мы были детьми, именно так я говорила, когда мы играли в прятки и я, в конце концов, находила тебя. – Я ищу слова, но ни одно не приходит на ум. – Я всегда находила тебя. Не так ли?

– Убила ли я Серафину? – повторяю я, немного ошеломленная. – Ты действительно думаешь, что я на это способна, Виксен?

Она смотрит на миндальное дерево, и я подозреваю, что она все еще продолжает посылать ему волны своей любви.

– Не знаю, – наконец отвечает Викс, наклоняясь вперед на скамейке. – Когда я размышляю о том, кто мог это сделать, мне рисуется пустота. Это не могла быть Дарси. Она любила свою бабушку. Она очень ее любила. Для меня неубедителен аргумент, что после смерти Серафины она унаследовала миллиарды. Арабель не сделала бы этого – у нее свои собственные миллиарды. И она никогда не стала бы колотить Сильви по голове. – Викс потирает руки. – К тому же она единственная, у кого имеется алиби.