Шато полностью

Мы снова на террасе, во главе стола пустой стул. Передо мной тарелка с пастой pistou. Как объяснила Арабель, это лингвини с грибами и французской версией соуса песто, с петрушкой и зеленым луком в дополнение к базилику, а также со свежими сливками. Она говорит, что собиралась приготовить что-нибудь с томатной пастой, но отказалась от этой мысли в пользу более сытного блюда. Она замолкает, потому что все равно никто особо не обращает на нее внимания.

Я едва притронулась к своей тарелке – слишком много углеводов. Если бы я могла, если бы позволила себе разгуляться, то проглотила бы все до последнего кусочка. Слава богу, рядом нет Серафины, чтобы окинуть меня оценивающим взглядом, указывающим, что мне можно есть, а что нельзя.

Я снова смотрю на пустой стул. Рядом бедная Сильви, стоически поедающая свою пасту. Однако, понаблюдав несколько мгновений, я вижу, что она ничего не ест, просто медленно ковыряет вилкой содержимое тарелки.

– Mamie. – Арабель кладет руку на плечо своей бабушки.

Вилка Сильвии выскальзывает у той из пальцев.

– Je n’arrive toujours pas à y croire de[63].

Я не понимаю, что это значит, но звучит совершенно безутешно. Я отвожу взгляд, когда Арабель заключает бабушку в объятия. Раздаются приглушенные рыдания. Я чувствую, что у меня внутри все перекручивается, как если бы кто-то пытался выжать сухое полотенце. Звук чужой боли мучителен для моих ушей. Возможно, это из-за моего отца и той травмы, которую он перенес. Я генетически унаследовала не только гетерохромию, но и крики моих предков. Мой брат беспечен с детства. Почему-то он никогда не прислушивался к шагам папы, возвращающегося домой с работы, как это делала я. И по тому, как он закрывал входную дверь, или по тяжести его поступи я прикидывала, подойти поздороваться или спрятаться с глаз долой, опасаясь проявления его настроения, которое, как мне всегда казалось, могла регулировать я одна. Возможно, я просто слишком часто сидела в темных комнатах с отцом, слушала слишком много леденящих душу историй, успокаивала его, когда он просыпался ночью с криком, потому что мать перестала это делать, перепоручив его мне. Я всю свою жизнь пыталась излечить его, сделать достаточно счастливым, чтобы он мог жить настоящим, а не прошлым. И ничего не получалось. По крайней мере до сих пор.

Я тереблю свое ожерелье, вдавливая бриллиант в кожу.

– Девочки, вы ведь не знали обо мне и Серафине? – Сильви резко отстраняется от Арабель. Ее глаза опухли и покраснели, седые волосы не взбиты, как обычно, а лежат тонкими и жидкими прядями. Теперь я понимаю, что на ней был парик, и без него она выглядит старше.

– Я понятия не имела. Совсем. – Дарси сидит напротив Сильви, слева от меня. И она, и Сильви все еще на своих обычных местах, по обе стороны от пустующего кресла Серафины. – Честно говоря, Сильви, – продолжает она, – это заставляет меня задуматься, знала ли я вообще свою бабушку.

Сильви отодвигает свою пасту и кладет локти на стол.

– Твою бабушку было трудно узнать до конца. У нее было много тайников…

– Тайников? – не понимает Дарси.

– Тайников. Чтобы спрятать маленькие частички себя. Думаю, что я была единственным человеком в мире, имевшим самый широкий доступ к ее тайнам, но тем не менее даже я не знала всего…

– Сильви, как вы думаете, что она собиралась сообщить нам сегодня утром? – спрашиваю я. – Она вам сказала?

– Нет, не говорила. Я в таком же замешательстве, как и вы. Я, конечно, спросила ее. Но она просто ответила, что всему свое время.

– Но зачем она пригласила нас сюда, Сильви? – не унимается Дарси. – Почему сейчас? Почему всех моих подруг? Почему двадцать лет спустя?

Сильвия хмурится.

– Я не знаю, ma petit chou[64].

– Но ты должна была… я имею в виду, ты хотя бы интересовалась? – настаивает Дарси.

– Bien sûr[65]. Я спросила ее. Она просто повторила, что вы должны приехать вчетвером и одновременно. Я подумала, что ей немного одиноко, немного скучно. Что она хотела, чтобы в доме появилась красота и молодость. Вы четверо… – Сильви обводит каждую из нас своим нежным взглядом бабушки, и я чувствую, что делаю непроизвольное движение навстречу ей, как цветок стремится к солнцу. – Вы четверо были для нее особенными.

– Все мы? – беспечно спрашиваю я.

– Все вы, – твердо отвечает Сильви.

Мне известно обратное, но я держу это при себе.

– Очевидно, в этом было нечто большее, – говорит Дарси. – Но как мы теперь узнаем?

– Серафине нравилось держать нас в напряжении. – Викс улыбается.

Сильви тоже улыбается, слегка.

– Нравилось. О, да, нравилось. – И тут ее улыбка исчезает. – Боже мой! Ей нравилось. Невозможно поверить, что я говорю о ней в прошедшем времени. Буквально вчера… – Она смотрит на стул Серафины. – И нож. Нож. Так жестоко. Как мучительны были ее последние минуты… Как он мог так поступить? Как?

– Что вы знаете о садовнике, Сильви? – интересуюсь я. – Зачем ему это делать?