Ржавый, видя, что Иван на мгновение отвлёкся, вскинул «Сайгу» и нажал на спуск. Раздался сухой «щёлк!» — осечка или клин? Заправку разорвал злобный крик амбала:
— Грёбаное говнище!
Этим шансом Иван воспользовался сполна, прыгнув к боковой двери подсобки. Где-то наверху зловеще закаркали вороны. Огромная стая клубилась на крыше, оглашая заправку жуткими криками. Раскаты грома как будто сильнее будоражили птиц.
— Стрелок, выходи! — Косяк, не обращая внимания на сочащуюся из раны кровь, крался к центральному входу.
— Мне и здесь хорошо, — огрызнулся Иван сквозь напряжённый смешок, юркнув за дверь, которую тут же захлопнул. Сердце колотилось где-то у горла. Он на ходу задвинул щеколду, перебежал в торговый зал и скрылся за прилавком, перезаряжая «ИЖ». Хотелось верить, что стёкла выдержат или хотя бы дадут ему время ответить.
Из коридора раздались звуки удара о запертую дверь.
— Мразь, открывай! — орал Ржавый. — Всё равно тебе крышка!
Но стальная дверь не поддалась. Послышался грохот выстрелов, потом мат. Вдруг заглушённая брань оборвалась испуганным криком: «Что за хрень?!» — и следом раздалась пальба. Грохот выстрелов перекрыл очередной раскат грома. Иван осторожно выглянул из-за прилавка, пытаясь понять, что происходит.
— Назад! Отъебитесь! — завопил Косяк. — Да это… Твою мать! Ржавый, они… нас окружают! Мамочка!
Пространство снаружи пронзил жуткий вопль. Визг боли и ужаса, который вырывается из самого нутра, когда человек осознаёт, что находится на грани смерти. Сперва один, потом второй, ещё более отчаянный крик, перешедший в булькающий звук.
Иван замер, не понимая: кто мог атаковать бандитов? Неужели… полиция? Но при чём тут эти жуткие вопли? Взяв себя в руки, он ползком проскользнул к двери и осторожно выглянул.
Прожекторы у колонок то мигали, то меркли. В том тревожном светопреставлении Иван увидел, как Ржавый на корточках отстреливается куда-то в сторону неба, а рядом корчится Косяк, прижимая руку к разорванному плечу. Страшнее всего было то, что над ними огромной стаей кружились вороны — сотни, а может, тысячи. Птицы чёрными стрелами пикировали на бандитов, оглушающе каркая.
— Прочь! Отвалите от меня, твари! — орал Ржавый, всаживая патроны в крылатую массу. Разряды огненных вспышек вырывались из ствола, но птицам было всё нипочём. Словно стая пернатых акул, они налетали волнами, бились о лица, цеплялись когтями за одежду, рвали куски ткани с плотью.
Худой бандит попытался подняться, размахивая «Береттой», однако один из воронов, будто обезумевшая собака, с жутким воплем вцепился клювом в рану предплечья. Из разодранной плоти хлынула кровь, брызнувшая на асфальт. Бандит заорал, стреляя наобум, но попал себе же в колено — послышался хруст костей.
— Господи… — вырвалось у Ивана. Он чувствовал, как волна ужаса заполняет внутренности от вида необычного нападения.
Ржавый рухнул на асфальт, истошно выкрикивая ругательства. Амбал хрипел, давясь от крови, когда чёрное одеяло из птиц принялось терзать его лицо и шею. Одна из ворон, казалось, перегрызла яремную вену, и тёмно-алая жидкость брызнула во все стороны. То один, то другой ворон взлетал и пикировал обратно на жертв, отрывая куски плоти. Их глаза зловеще блестели на фоне тёмного леса.
— Нет! Не-е-т, твари!.. — надрывался Косяк. Он успел отползти к эстакаде, пытаясь оторвать птицу, вонзившуюся когтями в лицо. Но тут же сверху на него налетело новая порция пернатых убийц, словно понимали, куда метить. Изуродованное лицо бандита скривилось в агонии, его рот пытался что-то выкрикнуть, но горло захлёбывалось кровью.
Сердце Ивана колотилось так, что грозило прорвать оборону собственных рёбер.
Косяк бился в судорогах, сжимая за шею ворону, что вцепилась в скулу. Клюв с мерзким хлюпом оторвал лоскут кожи, обнажив кость. Бандит завизжал, как резаный, подвывая, будто раненый зверь. Среди феерии крыльев промелькнул последний выстрел, подкреплённый воплем отчаяния.