Горло, над которым я не была властна, сделало глоток. Вкус смерти оказался вкусом роз. Она стекала ручейками с моего подбородка и капала на пыльную землю.
Пустые глаза смерти уставились на меня, ее рука сжимала мою.
«Я хочу остаться», – сказала я.
«Нельзя».
«Но мне нужно».
Я выдернула руку, освободилась от хватки смерти. Отвернулась от цветочного поля.
И сделала глубокий вдох.
Вейл притянул меня к груди, крепко стиснув, прижал свой лоб к моему. В его глазах были слезы, а на губах – кровь.
– Я хочу остаться, – выдавила я.
– Я знаю, – прошептал он, его губы приблизились к моим, и я исчезла там, в его объятиях, в кольце увядающих роз.
Меня захлестнули миллионы снов. Сны о матери, отце. Сны о Мине. Сны о кожной пыли на шатких половицах. Сны о янтарных глазах и серебряных крыльях.
Мне снились обыденные дни и жаркие ночи. Снилось тело, прижимавшее меня к шелковым простыням. Снились иглы, флаконы и лепестки на стене.
Во сне я не могла дышать, боролась и боролась, а затем опускала голову между коленями и давилась кровью и розами.
Время летело. Столько времени. Вспышки прошлого и будущего, этого мира и следующего, жизни и смерти. Боль, лихорадка. Сознательное, бессознательное.
«Я мертва, – подумала я. – Я мертва. Это смерть».
Или это жизнь?
«Возможно, – произнес чей-то голос, – в этом есть что-то от того и другого, мышка».
Я вздрогнула, задыхаясь и отплевываясь.
Трудно было даже сориентироваться. Все тело стало каким-то странно чужим. Сердцебиение было слишком громким, запахи – слишком сильными, свет – слишком ярким. В голове стучало. Мои собственные чувства переполняли меня и преграждали путь всему, что шло извне.
Пока я не осознала, что чья-то рука крепко держит мою, будто хочет вернуть меня в мир.
– Осторожно. – Голос Вейла был ровным, твердым. Подлинным. – Осторожнее, мышка.
– Я мертва, – невольно выдохнула я. – Я умерла. Я умерла, и Витарус… Мой отец и… и…
– Помедленнее.
Только тогда он положил руки мне на плечи, подталкивая обратно к кровати; я поняла, что наклонилась над ней и опасно близка к падению.
Я позволила ему устроить меня у изголовья на неприлично большом количестве подушек, хотя мои собственные руки были крепко сжаты на коленях. Он кинул на меня свой пронзительный взгляд.
Я чувствовала себя ужасно. Голова кружилась, мне было жарко и душно, желудок бурлил. Рот был как наждачная бумага, в горле саднило. А тело, все целиком… Оно ощущалось не так, как всегда, будто я вошла в дом, знакомый с детства, но все в нем оказалось сдвинуто на несколько дюймов.
И все же я определенно была жива.
– Ты помнишь, что было? – тихо сказал Вейл, вытирая пот с моего лба.
Я что, проснулась только сейчас?
– Я…
Голова раскалывалась. Я зажмурилась, пытаясь припомнить все, что произошло. Витарус. Кусты роз. Сделка.
И…
«Ты хочешь жить?»
Выбор. Выбор, который Вейл предложил мне и который я отважилась сделать.
– Я помню.
Слова прозвучали хрипло, потому что мой рот пересох. Словно зная это, Вейл вложил мне в руки чашку, и я отпила не глядя.
Я ожидала, что это будет вода, но… Жидкость была густой, сладкой, горькой, насыщенной и… и…
Боги, до чего же вкусно.
Я запрокинула голову, почти давясь от неистовых глотков. Вейл осторожно забрал чашку:
– Хватит на сегодня. Не так быстро.
Он придержал меня за запястье, не желая, чтобы я пила и дальше. Глядя на чашку, я моргнула и отерла рот от жидкости. Она окрасила всю мою руку.
Красная. Багровая. Почти черная.
Я сразу узнала ее. По виду и… даже по вкусу.
– Не человеческая, – сказал он, неправильно истолковав выражение на моем лице.
– Это твоя.
Я несколько месяцев была одержима кровью Вейла и узнала бы ее, несмотря ни на что.
– Да.
Я снова потянулась к чашке. Он позволил мне сделать еще один глоток, попросив не торопиться.
Я все еще чувствовала себя ужасно, но кровь помогла. Впервые за все это время я окинула взглядом комнату. Незнакомая. Мы явно забрались далеко от моего дома, судя по обстановке. Простая. Маленькая, скудно обставленная, с незамысловатой мебелью. Плотные парчовые шторы были задвинуты. Из-под них не просачивался свет, значит была ночь.
– Где мы?
– У побережья Пикова.
Я вскинула брови. Да уж, очень далеко от дома. От Адковы. И даже от Деры.
Сама не знаю, как я поняла, что прошло много времени. Я будто воспринимала все разлитое в воздухе: и лето, и небесную влагу снаружи, и соль на коже тех, кто находился за пределами этого здания. Теперь я могла… чувствовать, ощущать гораздо больше.
– Как долго…
– Несколько недель.
Голос Вейла звучал устало. Он и сам выглядел уставшим: волосы растрепаны, под глазами – тени, словно он почти не отдыхал и не ел.
– Я не знал, выживешь ли ты, – тихо сказал он. – Ты была очень плоха.
«Процесс смертелен для большинства», – сказал он мне.
Процесс.
Только теперь я начала понимать, что случилось со мной, на что я согласилась. Все человеческое во мне увяло, умерло, как и было предопределено.
И я…
Я потерла собственные пальцы. Даже моя кожа стала другой. Более гладкой. Без единого шрама.
