А затем, после долгого молчания, улыбнулся:
– Я помню тебя. До чего легко забыть, что для тебя время идет по-другому! Пятнадцать лет! Мгновение – и все же век. Как быстро ты растешь и увядаешь…
Его большой палец погладил мою щеку, и на ней тут же вспыхнул лихорадочный румянец. Мои ресницы затрепетали. На мгновение я увидела своего отца, коленопреклоненного, в этих самых полях – такого же, как я сейчас.
– Ты была в ту пору лишь жалким больным ягненком. Смерть в обличии маленькой девочки, – пропел Витарус. – А теперь посмотри на себя! Время так щедро к вам, людям. И так жестоко.
Только когда он отпустил меня, жар оставил мою кожу. Я прерывисто вздохнула:
– Никто здесь не проявлял непочтительности к тебе.
Улыбка Витаруса увяла.
– Один из моих священников убит. А ты… От вас обеих исходит зловоние моей сестры-предательницы Ниаксии! – Его взгляд устремился на то, что было позади меня: на горизонт за Адковой. – И весь этот город пропитан тем же смрадом.
– Они не имеют к этому отношения, – задыхаясь, бормотала я. – Они достаточно настрадались. Пожалуйста…
Не зная, что еще сделать, я стала умолять его.
И зря.
– Достаточно настрадались? – недоверчиво сказал Витарус. – Достаточно? А что такое, по-твоему, «достаточно»? Мышь страдает от клыков змеи. Змея – от когтей барсука. Барсук – от зубов волка, волк – от копья охотника… И вот уже страданиям нет конца.
Несмотря на злобные слова, в его голосе почему-то злобы не звучало. Казалось, Витаруса искренне озадачило мое заявление, словно ему была чужда сама мысль о том, что обрекать нас на страдание – это слишком жестоко.
В своей истерике я даже посочувствовала ему – ведь он, как и я, изо всех сил пытался постичь человеческую природу. Вероятно, мы оба преуспели так мало, что весь мой город рисковал погибнуть из-за нас.
– Вот кто мы такие для тебя? – спросила я. – Животные, и только? Стал бы ты растрачивать попусту жизнь животных, так же как жизнь людей в моем городе?
Лицо Витаруса ожесточилось, и он усмехнулся:
– Ты зовешь меня расточительным, надо же. Здесь пролилась кровь одного из моих приверженцев. Ты воняешь сукой, которая предала меня. Я кормил твой народ тысячелетиями! Оберегал тебя! Давал тебе цель! И все же ты отвергаешь меня. В тебе нет ни толики уважения. – Он огляделся, скривив губы от отвращения: – Чего я никогда не понимал, так это привязанности других к тебе. Что произросло бы на здешней почве, не будь на ней этого нелепого скопления камней и деревяшек? Я с удовольствием посмотрел бы на это. – Его смех походил на шум ветра в листве. – Мои сородичи ошибаются, полагая, что люди интереснее миллионов других разновидностей жизни. Нет. Ты не вызываешь никакого интереса. От тебя одни неприятности.
Он еще раз посмотрел на меня, на мое лицо, и снова насмешливо рассмеялся.
– Видела бы ты свое лицо, крошка! Сколько в нем ненависти! – Он сорвал одну из роз и покрутил ее между пальцами; лепестки зашуршали, расцвели, умножились в числе и опали на землю, стебель обвил его руку. – Вот цветок, и он не питает ненависти. Он лишь выполняет свое предназначение, а затем возвращается в землю без единой жалобы.
Я действительно ненавидела его. Мне хотелось плюнуть ему в лицо, проклясть его, ударить. Если бы убить бога было так же легко, как его почитателей…
Но в моей голове промелькнула мысль о Мине. О Фэрроу и тех невероятных рисках, на которые он шел ради меня. О моем народе и о чуме, которая поглотит здесь всех. А затем – о Вейле; я молилась, чтобы он оказался подальше от лап богов, которых мы разгневали.
Я ненавидела Витаруса. Но то, что я чувствовала к самым близким, было сильнее ненависти.
Нет, я не могла убить бога. Или умилостивить его пустым раскаянием. Или вызвать в его сердце сострадание.
Но…
– Я хочу заключить с тобой сделку, – выпалила я.
Витарус замер, его интерес ко мне явно возрос.
Боги не знали, что такое сострадание или логика. Но им всегда было скучно.
Они любили игры, любили сделки.
Я старалась ничем не обнаруживать своих надежд. Он наклонил голову, по его лицу медленно расползалась улыбка.
– А! Прямо как твой отец, – сказал он. – Знаешь, он ведь тоже когда-то заключил со мной сделку.
Сделка?
Мой разум крепко ухватился за эти слова.
Сделка.
Не наказание, а обмен.
Казалось бы, различие незначительно, однако оно перевернуло все, что я знала о встрече моего отца с Витарусом много лет назад. Я пятнадцать лет твердила себе, что отец проклял бога и тот по ужасной случайности решил проклясть его в ответ. Это оказалось ложью.
Мой отец сделал выбор.
Он предал всех.
– Сделка. – Это слово чуть ли не расцарапало мне горло. – Он заключил с тобой сделку.
В глазах Витаруса сверкнул интерес, пробившись сквозь всегдашнюю скуку, как солнце проглядывает сквозь облака.
– А ты не знала?
Я ничего не сказала, но он и без того представлял, что́ я отвечу.
Теперь его смех напоминал шелест дождя в пшеничном поле.
– Ты пришла сюда, ненавидя меня за жестокость. Но смотри, твое мнение поменялось, стоило тебе понять, что твой собственный отец навлек проклятие на твой народ.
