Темнота. Не тяжелая и непроглядная, а рыхлая и проницаемая. Сквозь нее, как через толстый слой марли, просачивались всполохи света, постепенно разрушая структуру и саму сущность тьмы. Вместе со светом сквозь рваную материю проникали неразборчивые полифонические звуки, словно где-то недалеко оркестр одновременно настраивал свои инструменты, рождая при этом бесформенную какофонию.
Кирилл воспринял свет и звуки разом, одновременно. Они казались тесно связанными, неразлучными друг от друга. Хотя в этом шумном, аморфном неблагозвучии выделялся громкий и противный сигнал: ритмичный, похожий на недовольный скрип плохо смазанной двери.
Этот звук раздражал, но именно он помог преодолеть остатки тьмы и вынырнуть в свет.
Первое, что увидел Кирилл, открыв глаза, – белый потолок, от которого веяло казенностью. Обычно его утро начиналось со взгляда на голубое небо с белыми облаками, умело нарисованными на потолке спальни его другом, художником. Сейчас же либо небо исчезло, либо его заволокло плотным слоем серых облаков.
Звук продолжал настойчиво раздражать своим идеальным ритмом. Кирилл повернул голову набок. Источником раздражения оказался небольшой аппарат, который предоставлял информацию о пульсе, давлении и прочих параметрах жизнедеятельности.
Кирилл не сразу понял, что видит на дисплее свои данные, но провода на груди и руках быстро его в этом убедили. Со все возрастающим удивлением Кирилл осмотрелся и понял, что находится в больничной палате, по всей видимости в отдельной, так как, кроме него, тут никого больше не было.
Пошарив глазами по не отличающимся разнообразием белым стенам палаты, Кирилл нашел настенные часы. Стрелки утверждали, что идет второй час дня. Свет за окном это подтверждал.
– Ого… – неопределенно прошептал себе под нос Кирилл.
– Кирилл!
Возглас раздался с другой стороны кровати, куда голова Кирилла еще не удосужилась повернуться.
Хозяйка голоса обняла Кирилла и поспешно, суетливо поцеловала его не только в губы, но и во все, до чего смогла дотянуться. Это была Варя. Растрепанные волосы, заплаканное, встревоженное, даже сквозь улыбку, лицо с усталыми глазами. Немного дрожащие от волнения руки.
– Милый… Ты проснулся! – Варя села рядом и положила голову на грудь Кириллу. – Как же ты нас испугал!
– Я ничего не понимаю! Что случилось?
– Не знаю… Никто не знает. Врачи говорят, что ты просто спал.
Голос Вари дрожал, то ли от нахлынувшего избавления от напряжения, то ли от волнения.
– Эка беда! – усмехнулся Кирилл. – Я, знаешь ли, периодически поддаюсь искушению хорошо поспать.
– Но… – Варя подбирала слова. – Ты спал долго, понимаешь?
Кирилл еще раз кинул взгляд на часы.
– Соглашусь, продрыхнуть до часа дня – это свинство, но не тащить же меня сразу в больницу?! – голос Кирилла, нарочито веселый, все же дрогнул от несмелого предчувствия беды.
– Да, до часа. Вот только… – Варя замялась на секунду. – Ты ничего не помнишь?
– Как ни странно, я помню все. Сон. Тот же, что и вчера. Почти тот же. И все. Никаких себе эксцессов.
Кирилл пытался говорить уверенно, но голос предательски дрожал.
– Кирилл, милый, ты проспал трое с половиной суток! Восемьдесят четыре часа… Мы не могли тебя разбудить. Испугались. Я не знала, что делать, позвонила Джереми, а тот, приехав, вызвал «Скорую».
Варя гладила Кирилла по голове, а он внимательно слушал, и самое странное, что испытывал от этого рассказа, – отсутствие удивления. С каждым словом реальность того, что происходило с ним две ночи кряду, проникала в каждую клетку его тела, охватывала сознание, подчиняя неумолимой действительности.
– Врачи так и не смогли поставить диагноз. Ты был абсолютно здоров, только спал крепко. И вот – проснулся. Милый!
Варя встала и подошла к двери.
– Я за доктором. Не засыпай больше, хорошо? – она слабо улыбнулась и скрылась за дверью.
Что бы сейчас ни происходило, Кирилл знал одно совершенно точно – теперь жизнь его не будет прежней, а возможно, она окажется намного короче, чем он предполагал и смел надеяться.
Джереми казался не на шутку встревоженным. Он сидел в гостиной в одном из уютных кресел. Рядом с ним на раскидистом и величавом диване, утопая в его многочисленных подушках, полулежал Кирилл. Между диваном и креслом примостился журнальный столик абстрактной формы, напоминающей кляксу. На черной лаковой поверхности столешницы одиноко скучал бокал с коньяком. Второй, хрустальный, сверкающий на солнце, бокал удобно устроился в руках Джереми.
– В это почти невозможно поверить, дружище! Не знай я тебя так хорошо… – Джереми рассеяно перекатывал янтарное содержимое стакана по стенкам.
– Согласен! Звучит как плохо придуманный бред, – Кирилл вздохнул, – а выглядит и того хуже.
– Послушай, может, все-таки сон?
– Что? – лениво переспросил Кирилл.
– Я имею в виду, может, все, что ты рассказал, действительно приснилось. Ну, понимаешь меня, да? Незнакомец этот, комната, стены…
– Я тоже на это надеялся, до того как очутился в больнице.
– Да… – Джереми сделал большой глоток, – твой странный, можно сказать, мертвый сон длиною в трое с половиной суток. Невероятно! Что сказали врачи?
