– Это Савва Иванович Мамонтов, очень богатый человек! Он задумал большое дело – провести железную дорогу от своего дома до самого Архангельска. А это, – палец матери плавно скользил по картону к следующему нарисованному, – тот самый великий художник Михаил Александрович Врубель. Это он рисовал всех, видишь, изобразил и себя. И назвал рисунок «Бражники с мадерой на Садовой-Спасской». Потому что дом Мамонтова, где Врубель нас зарисовал, находится на улице Садовая-Спасская.
– Как это он себя нарисовал?
– По памяти.
– А это кто? – указывал Володька на веселого человека с растрепанной бородой.
– Это – художник Коровин. А это – художник Серов. Он пишет портреты. А вот этот вот, смешной, – Гурко Петр Петрович, наш с тобою родственник, редактор газеты «Шершень ля фам», где я работала. А вот и я, узнаешь?
Исхудавшая, ссохшаяся мама слабо улыбалась, и хотя совсем не походила на бойкую красавицу с картинки, Володька все же говорил:
– Ага! Ты такая, как и была!
Но Володька лукавил – мама его день ото дня угасала, как прибитый холодом цветок. И в тот год, когда молодому шаману духи разрешили сшить свой первый костюм, Умкинэу ушла в страну предков. Володька хоронил мать согласно древним обычаям. Сначала они с Каготом устроили камлание по усопшей, провожая ее душу в верхний мир, затем Кагот снарядил в путь ее настрадавшееся тело. Ненет натянула на покойницу белую кухлянку, подбитую мехом куницы, заботливо убрала волосы, украсила бледное лицо. Кагот и Володька уложили легкий труп в лодку, рядом с Умкинэу пристроили ее небогатые пожитки. И потащили к Белому Камню. Белый Камень дал, Белый Камень и приберет ее бренные останки.
Солнце клонилось к закату, когда Кагот с Володькой приблизились к месту погребения. Люди Севера своих покойников не кладут в ямы, устраивают прямо на земле. Стараясь успеть засветло, шаманы установили внутри грубо сколоченного ящика-хольмера гроб-лодку, положив мертвое тело Умкинэу ногами к носу. Лицо накрыли материей, по традиции пришив пуговицы из моржового бивня напротив глаз. Погребальный инвентарь расположили на трех уровнях, внизу поместив принадлежащую Умкинэу немногочисленную одежду. Выше расставили домашнюю утварь. А на самом верху, точно закрыв крышкой, пристроили нарты. Шестикрылого серафима Володька хотел было оставить себе, но, вспомнив, как мама дорожила этой вещью, устыдился своего малодушного желания и вернул святыню на место, убрав картон в саквояж, а саквояж пристроив в могилу на второй уровень, среди домашней утвари.
