После смерти Умкинэу Ненет утратила смысл жизни, который раньше видела в поддержке и помощи немощной подруги, стала хворать и ближе к зиме отправилась следом за Умкинэу в страну предков. Засобирался умирать и Кагот.
– Зачем тебе умирать? – стал отговаривать Володька, не представлявший себя без этого мудрого уравновешенного человека. – Ведь ты не очень старый, и сил у тебя хватает.
Камлали они обычно подолгу, иногда несколько дней и ночей напролет, но, отдохнув пару часов в своей юрте, Кагот поднимался с оленьей шкуры неизменно бодрым и посвежевшим.
– Не о том ты говоришь, Володька, – поморщился шаман. – Ты стал совсем самостоятельный и знаешь больше меня. Ты стал великий шаман. И я великий шаман. А два великих шамана не могут одновременно жить на земле. Ты умертвишь меня согласно обычаю, а это значит, что моя дорога будет легкой, без лишних страданий.
Володька вздрогнул и испуганно посмотрел на Кагота. Он был уверен, что старый шаман умрет сам – заснет и не проснется. Или забредет в тундру да там и останется. Но чтобы ему самому Кагота убить?
– Но я… Я никогда не делал, – шепотом молвил Володька, передергиваясь от внезапно пробежавшей по телу дрожи.
– Многое, о чем тебе даже не доводилось слышать, теперь придется делать, – невозмутимо проговорил Кагот. – И еще запомни. Что бы там ни было, можешь ты или нет, но если человек верит в твое могущество, сделай все, чтобы не разочаровать его.
Кагот оделся, как все уходящие к предкам покойники, в белые торбаса, переходящие в белые камусовые меховые штаны и в белую кухлянку, более широкую, чем нужно для его исхудалой фигуры. В тон оленьего меха белели на голове Кагота его поредевшие волосы. Всем известно, что великий шаман по традиции должен уйти на рассвете, с первыми лучами восходящего солнца. Длинный ремень из сыромятной лахтачьей кожи с петлей-удавкой на одном конце Кагот привязал к срединному столбу юрты, на другом конце сделал петлю, которую вывел наружу через проделанное в стене отверстие и вручил Володьке.
