…Весна выдалась ранняя. Лед на реке стаял к апрелю, Двина ожила и забурлила. Сидя в конторе, Данила Фомин уже не только записывал пришедших наниматься на работу, но и начал вести учет поступающих по реке бревен, из которых на их лесопилке получались отменные ровные доски. Юноша обжился в большом городе, обзавелся нужными вещами и даже модными костюмами, в которых ходил и по публичным домам. Памятуя о том, что духов можно сбить со следа только полностью переменившись, он старательно менял свои пристрастия и привычки, вечера проводя в попойках и кутежах. К работе своей относился добросовестно, поэтому нареканий у Евсея Андреевича не вызывал, разве что досаду и раздражение. И обусловлены эти чувства были тем, что Лидочка так и норовила попасться на глаза новому конторщику. Фомин же оставался к ней равнодушен, старательно не замечая влюбленных взглядов, которые бросала на него девица.
– Не понимаю, чего тебе надо! – кипятился старик Минаков. – Лида тебя любит, так и бери ее замуж! За что ты так с моей Лидушкой? Не понимаю!
Фомин уклончиво молчал. Это была правда, дочь Минакова и в самом деле была прехорошенькая, и парню стоило большого труда делать вид, что Лидия ему не нравится. Но показать, что он бы с радостью взял ее в жены, означало привлечь к себе внимание духов, от гнева которых с таким трудом и ухищрениями удалось отделаться.
Управляющего обижать было особенно жалко еще и потому, что старик Минаков был широкой души человек и ввел ежедневную традицию собирать у себя конторских служащих и кормить обедом. Добрейшая Варвара Афанасьевна варила борщи и солянки, в которых непривычный к русской пище конторщик уже стал неплохо разбираться. Бухгалтер Лившиц тоже столовался у Минаковых. Арон Исакович был хоть и семейный, но прижимистый и охотно принимал приглашения на обед.
В тот день к столу подали рассольник и битки. И принесли газеты, прибывшие с первым пароходом, открывшим путину после зимнего ледостоя. Наслаждаясь свежесваренным кофе, каждый из сотрапезников просматривал пусть устаревшую, но все же так приятно пахнущую типографской краской газету, когда бухгалтер Лившиц вдруг воскликнул:
– Вот так так! Художник Врубель умер!
– Как умер? – растерялся беглый шаман. – Когда?
– Так еще аж четырнадцатого апреля десятого года. Это до нашей глухомани новость только что дошла. Пишут, на похоронах был Савва Мамонтов.
