Тем же вечером конторщик, волнуясь, постучал в дверь соседней квартиры. Открывший Евсей Андреич расплылся в улыбке, решив, что парнишка наконец-то созрел и пришел свататься к его дочери. Лидия стояла в дверях кухни ни жива ни мертва, и только яркие глаза ее возбужденно сверкали в темноте.
– Ну, наконец-то дождались! – радостно проговорил управляющий, по-своему понявший волнение подчиненного.
Он втянул конторщика в квартиру и добродушно предложил:
– Ну, голубь сизокрылый, выкладывай, зачем пожаловал!
– Уехать мне надо, Евсей Андреевич, – сбивчиво заговорил гость.
– Куда уехать? – не понял старик.
– В Москву, и как можно скорее!
Лидия всхлипнула и скрылась в своей комнате, и мать испуганной гусыней шмыгнула за ней, на ходу причитая и охая. Управляющий повел гостя в кабинет и, усадив в кресло, принялся ходить из угла в угол, меряя комнату шагами.
– И хорошо! И правильно! Уезжай! – сердито говорил старик. – Мне лучше вообще без конторщика, чем наблюдать, как дочь родная сохнет. Да и вообще – после того случая тебе и в самом деле лучше уехать. А ну как кто узнает…
Старик Минаков остановился перед креслом и многозначительно замолчал, сверху вниз глядя на подчиненного. Случай, про который он упоминал, произошел в канун сочельника. Все сотрудники конторы вместе с чадами и домочадцами собрались на квартире управляющего. Бухгалтер Лившиц привел свою вечно больную жену и троих орущих детей, Варвара Афанасьевна пригласила приятельницу, Лидия позвала подругу, и у конторщика Фомина голова шла кругом от всей этой шумной кутерьмы. Он мужественно выдержал знакомство с гостями и даже немного повозился с бухгалтерскими детишками. Но когда Лидочка уселась за рояль, ударила по клавишам и они с подругой дуэтом запели что-то жалобное, откланялся и покинул праздник.
