В углу гремел рояль, по просторной комнате скакали пары. Под страдальческим взглядом бухгалтерской жены Лидочка отплясывала с бухгалтером Лившицем, рядом с ними кружились Лидочкина подруга и парнишка лет пятнадцати – старший из бухгалтерских сыновей. Старик Минаков сидел рядом с роялем и благодушно наблюдал за весельем. Приблизившись к начальнику, Фомин склонился к самому его уху и проговорил:
– Евсей Андреевич, пойдемте со мной.
– Что такое? – насторожился старик. – Что это у тебя за багаж в руках?
– Давайте спустимся вниз, сами увидите.
Они спустились в контору, и, подходя к бухгалтерии, старик все понял и схватился за сердце.
– Деньги где? – чуть слышно выдохнул он, в ужасе глядя на подчиненного.
– В саквояже, – успокоил его парень.
Управляющий вошел в бухгалтерию и протянул:
– Одна-акооо!
– Я застал этих двух на месте преступления, – принялся оправдываться Фомин. – Нельзя было никак по-другому.
– А знаешь ли ты, кто эти двое? – склонившись над покойниками, осведомился старик.
– Тутыхин и Пузырев, те самые, претенденты на вакансию конторщика, – невозмутимо откликнулся юноша.
– Так ты узнал!
– Само собой.
– Ну, ты и молодчик! От какой беды нас всех уберег. Деньги я, разумеется, теперь до завтра из рук не выпущу. Вот только что с покойниками делать – ума не приложу. А как их хватятся, тогда что делать будем?
– Идите к гостям, Евсей Андреич, я сам, – проговорил Фомин, глядя, как старик бережно поглаживает саквояж.
С телами он поступил просто – вывез на середину реки и, привязав к каждому из покойников камень, сбросил с лодки. Предварительно обшарил карманы и, чтобы запутать духов еще сильнее, забрал себе документы Пузырева. В бухгалтерии замыл кровавые следы, затем вернулся к себе и до полуночи слушал звуки праздника, доносившиеся из-за стены. Утром бухгалтер Лившиц раздал всем жалование, не очень понимая, отчего вдруг деньги оказались не в сейфе, а в саквояже, который ему рано утром вручил старик Минаков. Никто Арону Исаковичу ничего объяснять не собирался, и про этот случай больше не вспоминали. До того самого момента, как конторщик объявил, что срочно едет в Москву.
– Поступай как знаешь, – сухо проговорил старик Минаков. – Не могу я тебя уважать после того, как ты людей убил. Не по-христиански это. Не по-божески. Понимаю, что не мог ты по-другому, но ничего не могу с собой поделать. И Лидку свою за тебя бы не отдал.
Помолчали, глядя в окно на сгущающиеся сумерки.
– Евсей Андреич, я лодку возьму, – поиграв желваками, поставил Фомин в известность.
