Помолчал под пристальным взглядом Чурилина, болезненно сморщился и начал:
– Меня к вам околоточный прислал. С Никольской.
– Где он сам? – Свинцовые глаза следователя недоверчиво ощупывали лицо собеседника.
– Товарища моего, Казимира Яхонтова, от любопытных охраняет, – проблеял посетитель.
– Что же приключилось с вашим товарищем?
– Так придушили Казика этой ночью, – взволнованно заговорил Рубинчик. – В сквере у Манежной. Прямо на лавочке. Я проснулся, смотрю – Яхонтов на соседней скамейке спит. Я подошел – а он совсем мертвый. Ну я за городовым и побежал. Когда вернулись – там толпа. Городовой остался Казика сторожить, а меня отправил за вами.
– Правильно сделал, что отправил, – согласился следователь. И, обернувшись к консультанту, осведомился: – Герман Леонидович, вы едете?
– Само собой, Василий Степанович.
Фон Бекк остановил съемку и сложил аппарат в прямоугольный кожаный кофр, всем своим видом выражая готовность отправиться в путь прямо сейчас. Следователь выбрался из-за стола, явив взору Рубинчика оплывшую сутулую фигуру в скверно сидящем форменном кителе, и устремился к двери. Вышел первым, словно указывая путь, а Герман фон Бекк, придержав дверь и пропустив вперед Рубинчика, замыкал шествие. «Точно конвоируют», – с неудовольствием подумал коммивояжер, прислушиваясь к обращенной к дежурному просьбе Чурилина направить в сквер эксперта-криминалиста и врача. Рубинчика как человека, измученного длительными кутежами, нервировали спортивные атлеты с правильными гладкими лицами без очевидных следов попоек. А если атлеты еще и владели роскошными быстроходными машинами, то речь уже шла не о неприязни, а об остром, прямо-таки физическом отвращении.
Усаживаясь на заднее сиденье такой вот быстроходной прекрасной машины, Рубинчик собрал в кулак всю свою волю, стараясь открыто не выражать охватившие его чувства. Фон Бекк устроился за рулем, предварительно убрав аппаратуру в багажное отделение, рядом с водителем примостился мятый следователь Чурилин, а через пару минут выбежал из управления смуглый усач в умопомрачительной хромовой тужурке и очках-консервах поверх ушастой кепи, обличительно выпалив:
– Хороши друзья, нечего сказать! Без меня собирались уехать!
– Побойтесь бога, ротмистр! Вы в отпуске со вчерашнего числа!
– Ну уж нет, в отпуск пусть Дьяконов идет, у него сынок родился, а мне все равно, когда в деревне тосковать.
