– И все-таки нам нужно своими глазами увидеть его бумаги, – мягко отстранил Рубинчика следователь Чурилин.
Тем временем ротмистр Шалевич уже обшаривал карманы трупа. В руках Болеслава Артуровича оказались несвежий платок, вечное перо, пустой бумажник, несколько мелких монет и видавший виды паспорт. Ротмистр передал документ начальству, и следователь, взяв книжицу в руки, неторопливо раскрыл ее. На первой странице под двуглавым российским орлом, как и положено, имелась надпись «Паспортная книжка». Ниже от руки было написано: «Безсрочная». Еще ниже – «выдана приставом Таганского участка Москвы тысяча девятьсот шестого года августа месяца первого дня Савве Ивановичу Мамонтову».
– Во как! Никакой это не Яхонтов, а бывший миллионщик Мамонтов! – крякнул от удивления заглянувший Чурилину через плечо ротмистр, в то время как фон Бекк не прекращал вести киносъемку.
– Да нет же, какой там Мамонтов! – замахал руками коммивояжер. – Это Казик Яхонтов, даю вам честное благородное слово!
– А может ты, каналья, планируешь ввести людей в заблуждение, – рявкнул околоточный надзиратель, чувствующий свою личную ответственность за охраняемый труп перед следователями из Сыскного.
– Да нет, господин урядник, зачем бы мне… Что вы такое говорите, – забормотал испуганный Рубинчик.
Фон Бекк приблизил камеру к самому лицу покойного, пару минут крутил ручку, снимая, а затем, остановив мотор, проговорил:
– Это, конечно же, не Савва Иванович. Готов присягнуть на Библии.
– Вы что же, лично знакомы с Мамонтовым?
– Мы некоторым образом коллеги, – усмехнулся фон Бекк. – Мамонтов проложил железную дорогу на север, а мы, фон Бекки, – на юг.
По залитой солнцем аллее спешили двое с небольшими чемоданами – врач и эксперт-криминалист. Чуть в отдалении шагали два младших полицейских чина со сложенными брезентовыми носилками.
– Н-да, так-то, мои хорошие, – сухо проговорил Чурилин. – Сейчас нам озвучат причину смерти Казимира Яхонтова, имеющего в кармане паспортную книжку на имя Саввы Мамонтова.
Подоспевший доктор ничего нового не сказал. Низко склонившись над телом, внимательно, сантиметр за сантиметром, осмотрел его, особенное внимание уделив шее, и, выпрямившись, глухо проговорил:
– Задушен собственным галстуком в промежутке между тремя и пятью часами ночи. Точнее смогу сказать после вскрытия.
